Огонь желания - Грант Анна - Страница 22

С этой мыслью она заснула.

Вернулся Хокинс и устроился у костра. Вскоре его мерное дыхание дало понять, что он уснул.

Адам сел у костра и неотрывно смотрел на пламя, поджав ноги и обняв руками колени.

В это неблизкое путешествие он отправился ради спасения Каролины, и два последних дня все его мысли были о ее безопасности. Теперь, когда Аскуэра и все передряги первого дня пути остались позади, он позволил себе мысли другого рода.

Он не мог не отметить, что она изменилась, и не в лучшую сторону. Бледность и худоба Каролины поразили его, когда он впервые увидел ее в той ветхой лачуге, которую она назвала своим «домом». От его взгляда не укрылись темные круги под ее глазами, угрюмость и заторможенность, столь несвойственные ее прежнему облику. Куда делись ее живость и милая женская кокетливость, которая так пленяла и мучила Адама в его ранней юности.

Конечно, она заметно постарела. Прошло пять лет со дня их последней встречи, а до этого были четыре года разлуки после прерванной дружбы из-за ее замужества. Война и превратности судьбы сделали свое дело. А сейчас появилась Эмили, дочь Джереда и символ принадлежности Каролины к миру мужа, хоть и покойного. И что с того, что она изменила Джереду в ту незабываемую ночь пять лет назад, но если разобраться, то обманутым оказался именно он, Адам. Он был наивным безумцем, возомнившим воскресить их былые отношения. Он и сейчас остался тем самым безумцем, размечтавшимся невесть о чем.

Костер почти погас, и Адам подбросил в огонь несколько веток, возвращая пламя к жизни.

Правда была в том, что он по-прежнему любил Каролину, она была такой же желанной, как и прежде, каким бы полустершимся не виделся теперь образ той девочки, которой когда-то была. Сердце замирало при воспоминании о том, как вздрогнула ее грудь под его ладонью, когда в хижину ворвался Газен, и Адам во всеуслышание объявил Каролину своей любовницей. Этот момент ему никогда не забыть. Мысли о ней переполнили все его существо и походили на пламя разгоревшегося костра, который заставлял отступить на задний план холод ночи.

Очнувшись от грез, Адам обозвал себя дураком, натянул на голову одеяло и заставил себя уснуть.

Проснувшись, Адам поежился от холода и уловил запах кофе. Значит, Хокинс поднялся раньше него.

– Тебе следовало меня разбудить, – проворчал он, сбрасывая с себя одеяло.

– Вы спали, как убитый. – Хокинс протянул ему жестяную кружку с темным напитком. Дьюард взялся за дно, обжегшись, выругался и поставил кружку на землю. – Возьмите полотенце, – предложил Хокинс.

– Я еще не совсем проснулся.

– Скорее всего, вы еще не совсем в порядке. Как рана?

– Болит. А почему ты спрашиваешь?

– Зря вы не позволили посмотреть ее вчера вечером.

– Вчера у нас у всех едва хватило сил, чтобы поужинать.

Хокинс взглянул на небо. Оно выглядело пасмурным, но обещало проясниться.

– Погода скоро наладится. Но все равно перед отъездом нужно одеться потеплее.

– Хорошо, хорошо.

Адам допил кофе, снял плащ и, спотыкаясь, побрел к реке, где ополоснул лицо и шею холодной водой. Это немного успокоило душевную и телесную боль, оказавшуюся хуже, чем он предполагал.

Вернувшись к костру, в котором горел лапник, служивший ночью постелью для Каролины и Эмили, Адам обнаружил мать и дочь уже проснувшимися и греющими над костром озябшие руки.

Он снова облачился в плащ.

– Мне холодно, – объявила Эмили.

– Мне тоже, – сказал Дьюард.

– Я хочу есть.

– Держи хлеб, малышка, – сказал Хокинс, протягивая девочке ломоть, оставшийся от вчерашней буханки. – А вот кусочек сыра, который я выпросил у подруги твоей матери.

– Хокинс, ты не должен был этого делать, – возмутилась Каролина. – Адела сама еле сводит концы с концами, выбиваясь из последних сил, чтобы прокормить своих детей.

Мужчина недоуменно пожал плечами.

– Она не возражала. Наоборот, даже сама настаивала. И я хорошо заплатил ей за это. Ведь наша девочка должна хорошо есть, чтобы не замерзнуть. – Он обратился к Эмили. – Грейся, иначе одна твоя половина замерзнет и не сможет следовать за второй половиной.

Рот девчушки был набит хлебом. Она засмеялась и стала пританцовывать перед костром.

Адам начал собирать вещи.

Каролина, собираясь причесываться, распустила свои волосы, и при взгляде на нее, мысли минувшей ночи возвратились к Дьюарду. Даже сейчас, неумытое и заспанное ее лицо, хранило следы ее манящей красоты.

– Я приготовлю лошадей, – сказал он и быстро пошел прочь, проклиная себя за собственную слабость.

Перед тем, как оседлать лошадей, Хокинс настоял на том, чтобы Адам показал свою рану. Каролина быстрыми и холодными руками сменила повязку.

– Рана не гноится, – сообщила она с облегчением. Эмили, для которой все являлось источником новой информации, с любопытством следила за всей процедурой.

– Это больно? – спросила она.

Адам переодел рубашку, стараясь не вспоминать о том, что Каролина помогала ему раздеваться. Прикосновения ее рук оказались пыткой более сильной, чем боль раны.

– Больно, но не настолько, чтобы я не мог ехать. Пора отправляться.

Они перешли вброд Одер, пока еще вода в нем достигала лошадям до колен. Благо, что животные, в том числе и мул, выглядели отдохнувшими после ночи.

Река осталась позади, и путь снова лежал в гору. Деревья встречались все реже, пока совсем исчезли. Земля была голой и каменистой. Одним словом, пейзаж был под стать настроению Адама. Ему было грустно, перед глазами стоял образ Каролины, расчесывающей волосы. Сзади звоночком раздавался голосок Эмили, и эти звуки добавляли Адаму мучений. Вчера, в один радостный миг, он возомнил себя отцом этого ребенка, но решительное отрицание Каролины разубедило его. В одно мгновение он обрел было все, а в другое мгновение все потерял.

Когда путешественники пересекли холм и увидели далеко внизу полоску реки Писуэрги, пошел дождь. И хотя начало дня было ясным, за последний час собрались тучи, поднялся ветер. Дождь сразу же пошел сильно, тяжелое полотно воды быстро превратило землю в грязь, грозно устремившуюся вниз к реке.