Кожевник из Долины Ветров (СИ) - Град Артем - Страница 14

Ночь тянулась мучительно долго. Марта, заботливо присланная Стефаном, принесла травы и кувшин молока с чудесным печным хлебом, сдобренным сыром и оливковым маслом, после чего ушла. Плотник передал через жену небольшую сумму денег, сославшись на то, что сапоги превосходили задолжанную мной сумму. Думаю, ему просто стало жалко меня побитого и ограбленного) Впрочем, я был не против.

Я сидел в кресле у камина, баюкая продырявленную ногу и обожженные руки, проваливаясь в липкое полузабытье. Рана на ноге дергалась в такт пульсу, штанина присохла к коже, а отметины на ладонях отзывались жжением каждый раз, когда я пытался сжать кулак. Перед глазами плыли чертежи, схемы раскроя и золотые сетки Контура, которые теперь казались теми узорами, что появляются, когда с силой трешь закрытые от усталости веки..

Едва я заснул под утро, когда в дверь мастерской ударил резкий, властный стук. Он не был похож на робкое царапанье воришек или тяжелую, но дружескую манеру Стефана. Это был сухой, короткий удар кулаком, от которого содрогнулись стены и жалобно звякнули инструменты на полках. Звук был таким уверенным, что я мгновенно пришел в себя. С трудом поднявшись, поковылял к верстаку и прихватил ближайшее шило здоровой рукой. Прихрамывая подошел к двери. За порогом царил густой предрассветный туман, скрывающий очертания домов и делающий мир призрачным.

- Кто там? - крикнул я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, хотя всё тело била мелкая дрожь. Ответа не последовало, но стук повторился - еще требовательнее. Я сжал рукоять шила в левой руке, и отворил тяжелую дверь так, что рука с ним оставалась невидимой за дверным полотном.

На пороге стоял мужчина, чья фигура в тумане казалась высеченной из глыбы базальта. Высокий, пугающе широкоплечий, в плаще из грубого вощеного хлопка с ружьем из великолепной вороненой стали на перевес. От него пахло хвоей, порохом и старой кровью. Охотник. Его лицо было пересечено глубоким шрамом, уходящим под капюшон, а взгляд был тяжелым и пронзительным, как у хищника, вышедшего на след добычи.

- Я ищу Александра Эйра, - Он развернул перед моим лицом кусок велена. На лоскуте отчетливо виднелось тисненое клеймо в виде крыла Пегаса, а рядом - расписка с размашистой подписью моего отца и словами: «Пожизненная гарантия мастерской Эйров».

Глава 7. Пожизненный контракт

Предрассветный туман вползал в открытую дверь мастерской, смешиваясь с запахом дерева вонючей ворвани. Матиаз, чье имя я прочитал в расписке, стоял неподвижно, его фигура неопознанного северного зверя все еще казалась монолитной частью ночных теней. Он не сводил глаз с клейма на куске ткани, символа, который для него был не просто торговым знаком, а синонимом абсолютной надежности в те моменты, когда между жизнью и смертью остается лишь сталь.

- Значит, Александр ушел, - голос Матиаза прозвучал глухо, как скрежет валунов на дне ледника. Он не злился. Он мрачнел, как человек, внезапно узнавший, что последняя точка опоры в этом предательском мире исчезла. - Пять лет... А я всё бродил по северным лесам, чувствовал, что мой патронташ будто... остывает. Думал, показалось, а вон оно вот как.

Он медленно перевел взгляд на разодранный поясной патронташ, выглядывающий из-под плаща. Для Матиаза это не была просто вещь из гардероба. Это был орган его собственного тела, который внезапно начал отказывать.

- А я помню тебя, - Охотник прищурился, вглядываясь в мое лицо сквозь полумрак мастерской. - Ты был совсем юнцом, когда я заезжал сюда в последний раз. Всё крутился под ногами у отца, смотрел в рот каждому встречному бродяге, жадно ловил каждое движение Александра, когда тот вымачивал шкуры. Теодор, верно? Тот самый малый, которому отец прочил великое будущее, а потом только горько вздыхал, глядя на твои успехи в трактирных драках - на лице охотника появилась улыбка, было видно, что он не осуждал юного Тео за буйный нрав.

- Теодор, - коротко подтвердил я, привалившись плечом к косяку, чтобы не рухнуть на глазах у гостя. Правое колено жгло огнем, пульсация в ране становилась невыносимой, а обожженная ладонь горела так, словно я всё еще сжимал раскаленный уголь.

- Отец болел долго. Угасал по капле. Но мастерская всё еще работает, как видишь. Я дал понять гостю, что можно пройти в дом, и потянулся к столу, чтобы отложить шило, предназначенное для самозащиты. Матиаз вошел, хмыкнув, окинул коротким, профессиональным взглядом мой плачевный вид: окровавленная повязка на бедре, грязная, пропотевшая рубаха, и этот предательский тремор в руках, который я не мог скрыть, как ни старался.

- Работает? Выглядишь ты так, парень, будто тебя тащили через скалистый перевал на аркане, а потом забыли пристрелить. Александр никогда не позволял себе такого... непотребства. У него в руках кожа пела, а у тебя они трясутся, как у последнего пропойцы с большой дороги.

Я стиснул зубы до скрипа. Скепсис Охотника задевал профессиональную гордость сильнее, чем любая физическая боль. В моем мире репутация стоила дороже жизни, а здесь она была единственным, что отделяло меня от канавы.

- Порядок в голове важнее порядка на полках, Охотник. Ремень твой пришел в негодность не из-за моей небрежности, а от времени и...- я решил не озвучивать лишний раз вторую причину -. Если пойдешь с таким на серьезное дело — патроны либо вывалятся в густую траву, либо застрянут в гнезде. Я могу его починить. Сделаю всё в лучшем виде, швы будут держать крепче, чем кости.

Матиаз сделал резкий шаг вперед. От него пахнуло горькой хвоей, холодом и въевшейся в поры плаща оружейной смазкой. Он бесцеремонно схватил меня за запястье. Его пальцы были жесткими и шершавыми, как стальные клещи захвата.

- Починить? Ты хоть понимаешь, о чем ты шепчешь своими бледными губами, сынок? - он рывком развернул мою руку ладонью вверх, рассматривая свежие ожоги от брони. - В тебе маны не наберется даже на то, чтобы поддерживать плотность собственных сосудов. Ты бледный, как трехдневный мертвец, и едва держишься за этот верстак, чтобы не опозориться. Как ты собрался браться за «контрактное» изделие, если ты сам пуст, как дырявый бурдюк?

Я замер, оглушенный его словами. Мана, чтобы поддерживать жизнь? Контрактное изделие? Контур в моей голове до этого момента выдавал лишь сухие цифры износа и векторы натяжения. Я воспринимал ману как некий технический ресурс, вспомогательный инструмент для точности, что-то вроде лазерного прицела или стабилизатора для рук хирурга. Но Матиаз говорил о чем-то другом.

- О чем ты? — я попытался высвободить руку, но он держал крепко. - При чем здесь моя жизнь и этот ремень? Это кожа и нити. Да, работа отца была за пределами понимания обычных латочников, но это всё еще ремесло, а не темное колдовство. Матиаз отпустил мою руку и горько, сухо рассмеялся. Этот смех не был издевкой, скорее глубоким сочувствием к моему невежеству, которое он принял за амнезию или глупость.

- Просто кожа? Теодор, ты или забыл, или прослушал, чему он тебя учил. Или он просто не успел рассказать, пока ты выигрывал в таверне очередной поединок? Потомственное ремесло - это не заштопать пару носков. Он плел узы. Изделие и мастер связаны, если мастер захотел эту связь создать. Пока мастер дышит - его мана течет по швам, отдавая изделию постоянную энергию и безупречную стойкость содинений. Оно не рвется под когтями, не гниет в болотах и не подводит в решающий миг, потому что за каждым игольным отверстием стоит воля живого человека. Это и есть пожизненная гарантия - гарантия самой жизни мастера.

Он с силой ткнул пальцем в ремень, и я увидел, как старая кожа под его нажимом жалобно сморщилась.

- Пять лет он держался на инерции, на остатках той силы, что Александр вложил в него перед смертью. Теперь мана ушла окончательно. Мне не нужен «просто ремень» от деревенского сапожника, который развалится через год внезапно где-то в глухой тайге. В тех местах, куда я хожу, второго шанса не дают. Если ты не можешь дать изделию эту прочность, если не можешь связать его с собой - ты ставишь под угрозу и мою жизнь.