Кожевник из Долины Ветров (СИ) - Град Артем - Страница 11

- Встань, - сказал я, поднимаясь и демонстративно отряхивая колено.

Марта поднялась, и я увидел магию в действии. Её осанка мгновенно изменилась. Она выпрямила спину, её плечи развернулись — правильный баланс подошвы и жесткий, анатомический задник не позволяли ей больше горбиться. Она сделала пробный шаг, потом другой, словно пробуя землю на вкус. Её лицо преобразилось, на нем расцвела улыбка, какой я еще не видел в этой деревне - улыбка женщины, которая вдруг осознала свою ценность.

- Тео... я будто босиком, но при этом... - она запнулась, подбирая слова. - Земля меня не бьет. Я будто лечу над этой пылью!

Толпа взорвалась гулом, похожим на шум прилива.

- Гляньте на клеймо! Это Пегас! Отцовский!

- Синяя кожа! Откуда у него такая кожа? Это же магическая тварь, не иначе! - кричал белобородый старик в затертом до блеска жилете, тыча костлявым пальцем в сторону сапог. - Я видел такие только в каретах, что в город проезжали!

Стефан подошел ближе. Его лицо было непроницаемым. Он присел на корточки, бесцеремонно взял Марту за лодыжку и стал рассматривать пятку, где сходились три слоя кожи. Его пальцы, привыкшие к безупречной точности дерева, медленно скользили по швам.

- Двойной шов с обратным перехлестом... - пробормотал он так тихо, что слышал только я. Его голос дрогнул. - Александр так не умел. Он делал прочнее, на века, но ты... ты сделал их как музыку. Как ты закрепил рант, Теодор? Здесь нет ни одного гвоздя на выходе.

- Скрытый канал, Стефан, - ответил я, чувствуя, как внутри просыпается забытый профессиональный азарт. - Нить уходит внутрь стельки. Они никогда не протекут и не развалятся, пока не сотрется сама подошва.

Плотник поднялся и посмотрел на меня в упор. В его взгляде больше не было ярости или презрения. Там было глубокое, почти испуганное уважение профессионала к профессионалу.

- Прости за хворост, парень, - он кивнул на кучу веток. - Сегодня я был дураком. Эта достойная работа. - Он протянул мне большую мозолистую руку испещренную мелкими царапинами и трещинами от постоянной работы с молотками, пилами и стружкой.

- Спасибо, Стефан. - ответил я, и это одобрение было почти отцовским. Наверное, он, как носитель последней живой памяти об Александе Эйре, был проводником его благословения или что-то типа того.

Он развернулся к толпе и зычно, во всю мощь своих легких, крикнул:

- Чего встали? Представление окончено! Работа выполнена так, как никто из вас в своей жалкой жизни не видел! Идите по домам! А кто еще раз назовет Теодора пропойцей или вором - будет иметь дело с моим топором!

Люди начали медленно, нехотя расходиться, но я чувствовал их взгляды кожей. В них теперь была не только насмешка, но и ядовитая, черная зависть. Они мусолили слово «синяя кожа», передавая его друг другу, как заразу. В их примитивном представлении я прятал под гнилым полом сундуки с золотом и шкурами драконов. Я видел, как кроткостриженный паренек шепчется о чем-то со своим косым приятелем, не сводя своих крысиных глаз с моих заколоченных окон.

- Тео, - Стефан задержался на секунду, когда толпа уже поредела. - Ты сегодня зажег огонь посильнее моего хвороста. Будь осторожен, парень. В трактире сегодня будут судачить только о твоем «внезапном богатстве». Запри дверь покрепче.

Я кивнул ему, провожая взглядом последнюю группу любопытных кумушек. Когда улица окончательно опустела, а пыль улеглась, я вернулся в мастерскую и задвинул тяжелый дубовый засов. Тишина в доме показалась мне оглушительной, почти осязаемой после яростного гула толпы.

Я чувствовал себя выжатым досуха. Мана, которую я капля за каплей вливал в каждый стежок этой ночью, ушла, оставив в теле серую, липкую усталость и звон в ушах. Вернулся тремор в руках, видимо, все это время я был на адреналине. И вот.. работа была окончена.

Но теперь мне нужно было сделать кое-что еще. Мне нужно было смыть с себя прежнего Тео. Окончательно и бесповоротно.

Я прошел на кухню, где в темном углу стояла большая дубовая бадья. Вода в ней была ледяной, подернутой тонким слоем пыли, но мне было плевать. Я сорвал с себя грязную, вонючую рубаху, которая казалась мне пропитанной годами поражений и дешевого пойла. Я тер кожу жесткой мочалкой до тех пор, пока она не начала гореть и пульсировать. Ледяная вода обжигала, вырывая стон из груди, но она приносила ледяную ясность. Я смывал грязь, смывал запах безнадеги, смывал сажу. Выйдя из бадьи, это тело чувствовало себя так, будто сбросило старую, ороговевшую чешую.

В сундуке отца, на самом дне, я нашел его лучшую рубаху. Тонкий, невероятно плотный лен, пожелтевший от десятилетий, но идеально выстиранный. Она пахла лавандой, воском и чем-то неуловимо благородным - запахом Человека, который знал свою цену и никогда не опускал головы. Надев рубаху, я подошел к осколку зеркала на стене. На меня смотрел изможденный мужчина с провалившимися глазами, но с прямым, ледяным и расчетливым взглядом. Артур Рейн окончательно занял место в этом теле.

Я вернулся в мастерскую и сел в старое кресло отца у камина. В густеющих, синих сумерках Броня Пегаса на стене казалась живым, затаившимся существом. Наконец-то у меня было время подумать…

Глядя на то, как последние угли в очаге становятся пеплом, всплыл резонный вопрос, который откладывался уже давно: А зачем я вообще здесь, в этой дыре? Почему не ушел сразу в город, очнувшись после хмельного угара? К месту я не привязан, да и, как оказалось, сирота. Ответить самому себе было не сложно: Очевидно, что в первый же день я бы просто сдох где-нибудь в лесу, облевавшись под себя, без еды, воды и денег. Тело Тео было настолько изношено алкоголем и апатией, что марш-бросок до города стал бы для него смертным приговором.

Ну, допустим, совершил бы я чудо и добрался до центра. Что дальше? Пошить платье светским дамам? Я посмотрел на свои трясущиеся руки. Кто возьмет пропойцу даже в подмастерья? Кто доверит ноунейму с перегаром хотя бы клочок дорогущей ткани? В столице таких «гениев» у каждого черного входа в таверну по десятку. Здесь же, в Ольховой Пади, у меня есть мастерская. Свои стены, свой верстак, свои инструменты. Это мой личный, крохотный, шанс получить репутацию. А в нашем деле репутация необходима как воздух. Без неё ты просто портной.

Ольховая Падь стала моим чистым листом. Моим инкубатором. И я не покину его, пока не выжму из этого места всё, что поможет мне триумфально войти в большой мир, в котором я пока никто. Здесь же, в этой забытой богами глуши, каждый мой шаг, каждый стежок имел значение. Да и к истории Тео я как-то привязался.

Усталость навалилась внезапно, свинцовым, непреодолимым грузом. Я не заметил, как задремал, слушая, как старый дом вздыхает, скрипит половицами и остывает после невыносимо жаркого дня.

...Проснулся я мгновенно. Словно от удара током. Это было странное чувство, будто кто-то провел ледяным, костлявым пальцем по моему позвоночнику. Я не шевелился, не открывал глаз, оставаясь в глубокой, вязкой тени кресла.

Сначала я услышал скрип. Осторожный, едва различимый звук поднимающейся рамы окна в кухонной пристройке. Потом - мягкий, едва слышный шлепок босых ног о рассохшиеся доски пола. Один. Второй. Третий. Их было двое. Или трое. Я чувствовал их присутствие по тонкому движению воздуха и специфическому запаху. Запах дешевого, вонючего табака, немытых тел и липкого, животного страха.

- Тсс... - раздался едва слышный шепот. - Глянь на стену. Вон она. Синяя штука. Папаша клялся, она целого состояния стоит, если в город свезти. Кожа какого-то зверя древнего.

- А он где? - отозвался второй. Голос его дрожал так сильно, что я отчетливо слышал, как постукивают его зубы.

- Спит в кресле, пьянь, - первый хохотнул совсем тихо, по-крысиному. - В дрова небось, праздновал победу свою. Глянь на него, даже не дышит, мразь. Снимай её со стены аккуратно, главное - не разбудить скотину раньше времени.

Я чувствовал, как они крадутся мимо меня, стараясь не задевать верстак. Тени скользили вдоль обшарпанных стен, направляясь к главной ценности этого дома - Броне Пегаса. Я медленно, дюйм за дюймом, начал сжимать пальцами рукоять сапожного ножа, который предусмотрительно оставил на подлокотнике кресла перед сном. Сталь была холодной, тяжелой и обнадеживающей.