Прорыв выживших (СИ) - Махров Алексей - Страница 49

— Господин оберст! Разрешите обратиться!

Игнат Михайлович остановился и ответил максимально холодным тоном:

— Я вас слушаю, господин оберлейтенант. Только побыстрей, мы торопимся.

— Мы пришли принести вам наши глубочайшие извинения за вчерашний инцидент, герр оберст! — выпалил Хельмут. — Наше поведение было недостойно офицеров Вермахта. Мы позволили себе излишне расслабиться и нарушили субординацию. Просим простить нас!

Его слова звучали заученно, но в глазах читалось искреннее желание замять историю. Ганс и Отто стояли рядом с каменными лицами, уставясь в землю.

Игнат Михайлович выдержал длинную, эффектную паузу, изучая их с каким–то энтомологическим интересом — как грязных дождевых червей. Затем он слегка кивнул, и в его голосе прозвучала снисходительность старшего офицера, милостиво согласившегося забыть проступок младших.

— Хорошо. Извинения приняты. Надеюсь, этот урок пойдет вам на пользу. Дисциплина — прежде всего. Свободны.

Он повернулся спиной к танкистам и двинулся к стоящему неподалеку темно–серому «Хорьху». И в этот самый момент с улицы, из клубов так до сих пор и не рассеявшегося тумана, раздался громкий голос:

— Хельмут! Эй, Хельмут! Хельмут Робски, ты здесь?

Меня словно током ударило! Хельмут Робски. Это имя было выжжено в моей памяти огнем. Это было имя палача.

Хельмут, мой вчерашний «собутыльник», успевший уже расслабиться после принятых извинений, обернулся на зов. К нам по улице шел еще один офицер–танкист, размахивая рукой.

И тут во мне что–то переключилось. Кровь с гулом прилила к вискам, отчего в ушах раздался оглушительный звон. Моё лицо окаменело. Я сделал шаг к Хельмуту и спросил безжизненным голосом:

— Хельмут… это ты в июне приказал своим танкистам убить на месте советских детей?

Хельмут Робски обернулся ко мне. На его лице сначала отразилось недоумение — от тона, от вопроса, от моего застывшего лица. Потом его взгляд стал отсутствующим, он заморгал, словно вглядываясь вглубь своей памяти, перебирая в уме десятки военных будней, размытые лица, эпизоды насилия. Это было самое ужасное — он не вспомнил сразу. Ему пришлось напрягаться, чтобы выудить из памяти этот, такой будничный для него, эпизод убийства.

И вдруг его лицо прояснилось. На губах появилась самодовольная, почти что горделивая ухмылка. Он даже выпрямился, с удовольствием принимая роль рассказчика.

— А, это! Да, было дело… где–то под Ровно кажется. На пятый день войны. Моя рота наткнулась на разгромленный русский эшелон, а возле него лежали раненые дети. Много, несколько десятков. Это были дети русских офицеров, которых эвакуировали в тыл. — Он говорил спокойно, как о чем–то само собой разумеющемся. — Я не хотел оставлять в живых это дьявольское отродье, и приказал ликвидировать их на месте. Но расстреливать было бы слишком долго, к тому же привело бы к расстройству морального состояния солдат и перерасходу патронов.

Он сделал небольшую театральную паузу, наслаждаясь нашим вниманием. Игнат стоял неподвижно, его лицо было бесстрастным, но я видел, как побелели костяшки пальцев на руке, сжимавшей ручку чемодана. Он тоже был на том поле и видел раздавленных детей.

— Поэтому я дал приказ раздавить их гусеницами, — с откровенным цинизмом продолжил Хельмут. — Они так удобно лежали — ровными рядами. Ты бы слышал, Зигги, как у них под гусеницами косточки хрустели. Такой своеобразный звук… Как будто печенье крошилось…

Огненно–красная пелена ярости залила мне глаза, выжгла всё внутри. Мир вокруг сузился до багрового пятна, в центре которого плавала ухмыляющаяся рожа нелюдя в черной куртке с розовыми петлицами. Последнее, что я осознал — как моя рука, двигаясь словно сама по себе, выхватывает из кармана «Браунинг».

Потом был только огонь. И легкие толчки отдачи теплой рукоятки пистолета в ладони.

Когда кровавая пелена упала с глаз, первое, что я услышал — какие–то щелчки. Я стоял, тяжело дыша, в груди отчаянно колотилось сердце. Моя правая рука, с зажатым в ней «Браунингом», все еще была поднята. Указательный палец судорожно, снова и снова, нажимал на спусковой крючок. Щелчок… щелчок… щелчок. Но магазин уже опустел.

Ко мне рывком вернулось ощущение реальности. Я почувствовал едкий запах пороха, смешавшийся с запахом крови. Прямо передо мной на утоптанной земле возле двери в «гостиницу» лежал оберлейтенант Хельмут Робски. Безжалостный палач. Его лицо было искажено ужасом, а на куртке алели кровавые пятна.

Стоявшие рядом, с круглыми от шока глазами, лейтенант Ганс и фельдфебель Отто, тоже начали приходить в себя, их руки потянулись к оружию.

Игнат Михайлович вскинул «Вальтер» и двумя точными выстрелами в голову завалил фрицев. А потом, спокойно прицелившись — застывшего от удивления в пяти метрах от нас танкиста, который окликнул Робски по имени.

— В машину! Быстро! — рявкнул Пасько. Бросив чемодан, старик с неожиданной силой буквально запихал меня на заднее сиденье «Хорьха». — Витя, гони!

Машина рванула с места казни убийц. Только сейчас послышались тревожные крики немцев. Туман был нам на руку — давал нам шанс вырваться из Лозовой до того, как найдут трупы.

«Хорьх» полетел так, что меня вдавило в спинку сиденья. Виктор Артамонов, бледный как полотно, давил на газ, не разбирая дороги,

— Витя, ну, куда ты свернул? — спокойным голосом сказал Игнат Михайлович, перезаряжая пистолет. — Нам на выезд надо! Давай здесь налево, как раз на главную улицу вернемся.

Виктор притормозил, и высунулся из окна, вглядываясь в непроглядную муть. Наконец, слегка успокоившись и определившись с направлением движения, Артамонов повел машину аккуратно, без диких ускорений.

Мое сердце колотилось в груди как бешеное, адреналин огненной волной катился по венам. Я механически, дрожащими пальцами, вытряхнул пустой магазин из «Браунинга» и вогнал на его место новый, с тринадцатью патронами. Затем сделал глубокий вдох. Я должен взять себя в руки. Я, в конце концов, не сопливый мальчишка, а немолодой мужик с выжженной душой.

— Игорь, ты в порядке? — Игнат повернулся ко мне, его глаза, холодные и ясные, изучали моё лицо.

— В порядке, — буркнул я. — Всё в порядке, Михалыч. Сорвался. Прости.

— Чёрта с два, сорвался! — старик усмехнулся с самым мрачным видом. — Ты не сорвался, сынок. Ты просто исполнил приговор. Так тому ублюдку и надо. Но теперь держись. Выбраться бы…

Машина ехала по центральной улице, довольно пустой из–за раннего времени. Нам навстречу попадались лишь редкие фигуры солдат. Крики позади уже стихли, поглощённые туманом и расстоянием. Но у немцев есть телефонная связь, а отдать команду на перекрытие движения по селу — дело одной минуты.

Но вот впереди показался укреплённый блок–пост, через который мы проезжали накануне. Только сейчас он выглядел ещё более грозно. К двум танкам « Pz.Kpfw.II» и пулемётным гнёздам, добавились три зенитки «Флак–38» — две спаренных и одноствольная. Все расчеты были на своих местах, а ствол ближайшей развернут в сторону тыла. То есть — как раз на наш подъезжающий к КПП автомобиль. Дорогу перегородил мощный шлагбаум — ударом легковушки его было не снести.

— С ходу не прорваться. Придется остановиться, — ледяным тоном констатировал Игнат.

— Что делать? — голос Виктора дрогнул.

— Я постараюсь их уболтать, — я сглотнул ком в горле и выпрямился на сиденье. — Но вы будьте наготове.

Машина замедлила ход и плавно подкатила к заграждению. К нам уже шёл тот самый дотошный фельдфебель, с которым мы говорили вчера. Его лицо было напряжённым, автомат «МП–40» передвинут с бока на грудь.

Я распахнул дверь, не дожидаясь, пока мы полностью остановимся, и выскочил навстречу. Я должен был сыграть роль испуганного, взволнованного офицера. И это было нетрудно.

— Тревога! — закричал я на немецком, делая испуганные глаза и размахивая руками. — В селе русские диверсанты!

Я увидел, как среди немецких солдат пробежала волна. Кто–то встревоженно оглянулся в сторону села, кто–то скинул винтовку с плеча. Но фельдфебель не поддался панике. Он, несмотря на возраст, был опытным служакой, прошедшим, видимо, не одну кампанию. Он только нахмурился, и скользнул цепким взглядом по моему лицу, по машине, по сидящим внутри Игнату и Виктору.