"Фантастика 2026-31" Компиляция. Книги 1-30 (СИ) - Пинчук Алексей - Страница 898

Салтыков, кажется, пришёл к тому же выводу — и перестал сдерживаться.

Он даже не замахнулся — просто посмотрел на меня. И пространство, в котором я стоял, перестало подчиняться вообще каким-либо законам. Мои ноги вдруг оказались в гравитационной яме, воздух вокруг разрезился до состояния вакуума, выжигая лёгкие, а по телу нанесли несколько таких сокрушительных ударов, что затрещали кости.

Я закричал. От боли и ярости одновременно.

Я попытался обнулить само место, где нахожусь — выжечь из реальности куб, сделав его чистым листом, лишённым каких-либо законов, включая и навязанные «Шестёркой».

Это сработало — на несколько секунд. Дикие перегрузки исчезли, но усилие, предпринятое мной, было чудовищным. Из носа и ушей хлынула кровь, в глазах поплыли кровавые пятна.

Я рухнул на колени, упираясь руками в тёплый, странно пульсирующий пол.

Хреново… Очень хреново… Либо мне придётся использовать сейчас то, что я намеревался использовать на «центральном узле» Шестёрки (и я лишусь своего главного оружия) — либо я проиграю…

Салтыков уже плыл ко мне по воздуху. Спокойно, не спеша. В его руке материализовался длинный, идеально прямой шип из чёрного, поглощающего свет материала.

— Твой принцип силён, но ты — его слабое звено, — констатировал Пётр. Острие шипа замерло у меня перед горлом, — Прощай, Марк.

Я собрался для последнего, отчаянного выброса. Выплеснуть в него всё, что осталось, не думая о последствиях! Пусть это будет семя вируса, пусть нет!

Главное — ударить!

Но в тот миг, когда я уже начал движение магии внутри себя, воздух вокруг нас сгустился.

Не лиловым, враждебным давлением системы, а холодным, знакомым до слёз гулом старой магии.

Две полупрозрачные фигуры появились по сторонам от Салтыкова. Слева — крепкая фигура в костюме-тройке, только без пиджака, с вечно ироничным лицом. Дед!

Справа — стройный, изящный силуэт в старомодной офицерской форме, с острым лицом, мощными усищами и печальными глазами. Вальтер!

Они не атаковали Салтыкова. Они просто схватили его.

Дед обхватил правую руку Петра с шипом своими цепкими, призрачными, но на удивление плотными руками. Вальтер, с изящной, фехтовальной точностью, зафиксировал левую руку в районе запястья и локтя.

Салтыков вздрогнул и попытался дёрнуться — но призраки держали его!

— Что за… — зашипел Пётр, не понимая, что происходит.

Как, впрочем, и я…

— Марк… — выдохнул дед, и в его голосе не было обычной ворчливости, только предельная, ледяная концентрация, — Не трать на него главное… У тебя впереди дело поважнее.

— Суть твоего друга внутри него — и ещё борется. Ты можешь её вышибить! — добавил Вальтер.

Я встал на ноги, пошатываясь. Моё сознание, затуманенное болью, с трудом обрабатывало их слова.

— Вышибить? Как? И как вы…

— Мы долго проторчали в твоих артефактах, взаимодействуя с Пустотой, внук, — прорычал дед, напрягая призрачные мускулы — Салтыков всё пытался вырваться, — Не до того щас! Мы накачаны силой, но надолго её не хватит! Но тебе надо пробраться дальше, а этот хлопчик не даст этого сделать — если не высадить из него нахрен эту заразу!

— КАК⁈

Салтыков, молча, с нечеловеческой силой начал разжимать их хватку. Материя его формы пульсировала, адаптируясь.

— Используй нас! Мы — часть Пустоты! Пропусти через нас малую толику… мы усилим её! Направим не в тело, а в ту липкую сущность, что его облепила! Выкурим гада, как таракана из щели!

И тут до меня дошло.

Они предлагали не просто помощь. Они предлагали стать проводниками, живыми резонаторами. Пропустить через их призрачные сущности, связанные с Пустотой, частицу моей силы.

Их природа, их долгое томление в небытии сделает импульс точечным, невероятно мощным и… чистым. Не разрушающим материю, а разрывающим чуждые связи. Как скальпель из анти-материи.

— Это вас убьёт, — хрипло произнёс я.

— Знаем, — коротко бросил Вальтер. Его руки уже светились изнутри, выгорая под напором силы Салтыкова, — Но выбор у тебя, увы, небогатый, Апостол! Мы долго не продержимся.

Салтыков зарычал, и его руки чуть сдвинулись. Призраки деда и Вальтера засветились ещё сильнее…

Я встретился взглядом с дедом. И в его мутных, призрачных глазах я не увидел страха…

— Давай уже, внук! Я дважды обманул смерть, может и в третий раз повезёт!

— А я столько жизней прожил благодаря твоей жабе, что уже надоело! — оскалился Вальтер, — НУ ЖЕ!

Я вдруг ощутил, как по моим щекам текут слёзы…

— Прощайте, — прошептал я.

И отпустил сдерживаемую внутри боль. Не ярость, не отчаяние. Чистую, холодную скорбь. И вместе с ней — крошечную, размером с булавочную головку, частицу Пустоты.

Не оружие, не вирус. Просто… принцип освобождения.

Фигура деда вспыхнула ослепительно-синим, холодным пламенем. Он не закричал — выпрямился во весь свой изрядный рост, и на его лице на миг застыло выражение яростного торжества.

— Ох-тыж @#$%! — рявкнул дед, — Кто бы знал, что это так приятно! А ну…

Он вывернул руку Салтыкова безо всякого труда, заставив его согнуться в три погибели.

Пройдя через деда, частица перекинулась на Вальтера.

Он встретил её с закрытыми глазами. Его форма растворилась в сиянии.

А затем два пламени, два духа слились в один ослепительный сгусток холодного света, который окутал Салтыкова…

А затем раздался взрыв…

Ослепительное сияние, в которое слились духи деда и Вальтера, на миг поглотило всё — и лиловое мерцание стен, и губительную ауру Салтыкова, и даже звон в моих собственных ушах.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как по моему лицу стекают смешанные со слёзами струйки крови из носа. Передо мной, там, где только что бушевала чуждая воля, теперь клубилась странная дымка — не лиловая, а серая.

И из этой дымки на колени рухнул Пётр.

Он упал как кукла с перерезанными нитями, и глухим приложился о каменный пол. Его чёрная форма, лишённая сияния, теперь была просто тканью, порванной и закопчённой в нескольких местах.

Тишина длилась несколько ударов моего бешено колотящегося сердца. И в этой тишине я услышал… стон. Человеческий, хриплый, полный боли и растерянности.

Пётр пошевелился. Его плечи дёрнулись. Он медленно, с невероятным усилием, поднял голову.

Я замер, сжимая кулаки, готовый ко всему. К новой атаке, к пустому взгляду, к голосу системы.

Но его глаза… Они были другими.

Лиловое свечение в них погасло, уступив место знакомому, тёмно-карему цвету. Но главное — в них была растерянность. И — осознание. Глубокое, ужасающее осознание.

Он смотрел на свои дрожащие руки, на порванную форму, потом его взгляд медленно поднялся и встретился с моим.

— Марк? — его голос был едва слышным. Он сглотнул, его лицо исказила гримаса боли, — Марк… это… ты?

Я нервно рассмеялся.

— Вообще-то это я должен задать такой вопрос!

Он зажмурился, как будто от яркого света, и провёл ладонью по лицу.

— Я… я помню… — он говорил медленно, — Я помню тебя. Помню наш разговор… в Звенигороде. Помню… как оно… как ОНО захватило меня, — Он вздрогнул, — О, Боже… Я помню всё, что я делал! Всё, что ОНО делало мною!

Его голос сорвался. Он сжал голову руками, пальцы впились в волосы.

— Я так хотел… хотел объединить, спасти… а ОНО… ОНО использовало меня! Переработало! Я был… интерфейсом. Биологическим процессором. О, Господи, Марк… Прости… Прости, брат…

Он говорил и говорил, и с каждым словом его интонации, его жесты, его самоощущение возвращались. Это был уже не идеальный, безэмоциональный инструмент Шестёрки. Это был Салтыков.

Мой друг. Измотанный, искалеченный — но прежний.

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Колени подкашивались, не столько от усталости, сколько от нахлынувшей бури эмоций. Я опустился перед ним.

— Всё кончено, Пётр, — сказал я тихо, — Ты свободен.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы.