Александр. Том 4 (СИ) - "shellina" - Страница 44

— Наши прославленные доктора дали вам две недели, чтобы поправиться и выдержать дорогу, ваше высочество, — тихо ответил Северюгин, также по-русски, вслушиваясь в родную речь, и с удивлением услышав, что говорит Александра Павловна с лёгким акцентом. Ну что же, при дворе её брата ей придётся усовершенствовать свой русский. Сам император тоже, поговаривают, с акцентом говорил, но ничего, сейчас уже избавился от него, как и подобает Российскому императору.

— Я хочу выехать как можно скорее, — прервала его размышления Александра. — Я хочу побыстрее оказаться в местах, где можно крестить Анну.

— Вы решили назвать дочь Анной? — улыбнулся Северюгин, старательно отводя взгляд от эрцгерцогини.

— Да, мне почему-то так захотелось, и понравилась мысль, что я могу наконец-то сама принять важные для меня решения, например, дать имя дочери, не смотря на чужое мнение, — ответила она и протянула уснувшего ребёнка Марфе.

— Вам нужно молоко, оставшееся, из груди убрать, ваше высочество, чтобы не распухла она и не загноилась, — вздохнула служанка. — Я покажу, как это делается, — и она бросила недовольный взгляд на Северюгина.

Павел слегка покраснел, поклонился и вышел из спальни Александры Павловны, прикрыв дверь. В коридоре его встретил Талейран с кислой миной на лице.

— Что вам сказала её высочество? — спросил он довольно резко.

— Она хочет выезжать как можно быстрее, — ответил ровно Северюгин, глядя на всесильного министра. — Вы очень помогли её высочеству, и она ценит это, но, господин Талейран, вы можете отправляться обратно в Париж.

— С вашего позволения, я буду сопровождать её высочество до Москвы, — немного подумав, ответил Талейран. — Чтобы подставить ей дружеское плечо при такой потребности. Мне нужно вернуть Бодевика в Париж, и я не уверен, что его величество Александр не найдёт слов, чтобы уговорить его остаться. А его величество Наполеон мне этого никогда не простит.

— Конечно, я так и предположил, — Северюгин сладко улыбнулся, раскланялся со старым лисом и быстро направился в свою комнату. Необходимость искать кормилицу отпала сама собой, значит, нужно готовиться к отъезду. И прежде всего послать курьера с письмом Строганову. Нужно доложить, что Александра Павловна разрешилась от бремени и что приедут они в Москву не одни, а в очень интересной компании.

— Ну вот мы и в Тифлисе, — воскликнул Толстой, выглядывая в окно. — Посмотрите, Андрей Васильевич, какая живописная дикость!

Глинский метнул на него быстрый взгляд и принялся рассматривать места, мимо которых они проезжали. Он не мог понять, что чувствует, глядя на открывшиеся перед ним виды. Всё здесь было слишком чужеродным, слишком не похожим на Петербург.

Глядя на хаотическое нагромождение построек на склонах гор, Глинский прислушался к ощущениям, вызываемым у него открывшейся картиной. После стройных проспектов Петербурга этот беспорядок казался живописным, но слишком непривычным. Древняя крепость Нарикала возвышалась невдалеке, словно огромный каменный орёл, вцепившийся когтями в скалистый склон Сололакского хребта. Древние башни, почерневшие от времени, взирали на долину тысячелетними глазами, помня и персов, и арабов, и турок. Под их сенью теснились кварталы, спускавшиеся к реке террасами, образуя у подножья подобие огромного муравейника, где кипела непонятная жизнь.

Они въехали в Авлабар — армянский квартал, где над узкими улочками нависали резные балконы, а по узким улочкам сновало много людей в странных нарядах. Здесь пахло пряностями и свежеиспеченным лавашем, а золотые купола церкви Сурб Геворг сияли в лучах закатного солнца.

— Как непривычно, — поёжился Глинский.

— Ну, не переживайте, Андрей Васильевич, нам здесь не жить, а как вернёмся в Петербург, будет о чём рассказать в салонах. Дамы обожают рассказы о таких вот диковинных местах, — Толстой улыбнулся, глядя, не отрываясь, в окно. Он видел здесь не только экзотику с восточным колоритом, но и что-то ещё, о чём пока не сообщил своему спутнику.

Карета спустилась к Куре и въехала на кажущийся таким непрочным мост. Глинский от неожиданности вцепился в ручку, стараясь унять пустившееся вскачь сердце: ему на мгновение показалось, что мост сломался, и карета рухнула вниз, прямо в бурные воды горной реки.

— Надо бы мост здесь каменный заложить, — пробормотал Глинский, покачав головой. — Неужели Константин Павлович не видит, в каком катастрофическом положении находится этот так называемый мост?

— Константин Павлович славится своей непредсказуемостью и любовью к совершенно странным вещам, — задумчиво ответил Толстой. — Но мост действительно ужасен.

— Куда мы едем, Пётр Алексеевич? — спросил Глинский, снова поворачиваясь к окну.

— Сначала нанесём визит моему хорошему другу, лорду Уикему. Собственно, это он меня пригласил посетить этот удивительный город, — после секундного замешательства ответил Толстой и пристально посмотрел Глинскому в глаза. — Андрей Васильевич, что вы думаете о том, чтобы нанести вместе с нами визит её величеству Мариам Георгиевне?

— Разве это уместно? — Глинский нахмурился. — Я бы ещё понял, если бы мы направились прямиком к его высочеству Константину Павловичу, но бывшая царица? — он подчеркнул слово «бывшая», когда задавал вопрос.

— Разумеется, уместно, разве это плохо — нанести визит вежливости и выразить сочувствие женщине, хоть и бывшей, но царице? — Толстой снова улыбнулся. — Не вижу здесь ничего зазорного. Тем более что лорд Уикем запланировал этот визит ещё в то время, когда мы только подъехали к Дарьяльскому ущелью.

Глинский сдержанно кивнул, соглашаясь с доводами, и снова начал смотреть в окно. Вообще, на протяжении всего пути Андрей пытался сдерживаться, чтобы ничем себя не выдать, хотя чаще всего ему хотелось схватить Толстого за грудки и трясти до тех пор, пока тот не расскажет всё до последнего слова. Но работа на Службу Безопасности приучила его, прежде всего, к терпению, и он старался не подвести доверие, оказанное ему Макаровым.

То, что здесь, на Кавказе, замышляется крупный заговор с участием англичан, Глинский уже понял по дороге сюда, но детали Толстой не раскрывал. Андрей думал, что дело в Великом князе Константине, что его хотят привлечь в качестве лидера заговора против брата, пообещав корону. Собственно, так и Макаров думал, и Овчинников — заместитель Александра Семёновича, о чём и говорил Глинскому, давая тому последние наставления перед поездкой. Но дело оказалось гораздо сложнее и непредсказуемее, чем они предполагали, и теперь нужно было проявить максимум терпения, чтобы всё выяснить до конца, потому что Глинский уже сомневался в том, что Толстой тоже владеет всей информацией.

Узкие кривые улочки Кала — одного из старейших кварталов Тифлиса, по которым ехала карета, перетекли в довольно широкую дорогу, уходящую вверх к виднеющемуся царскому дворцу, над которым развевался флаг Российской империи. Не доезжая до дворца, карета свернула и остановилась перед роскошным домом, явно принадлежащим одному из князей.

— Полагаю, мы на месте, — Толстой выглянул в окно, после чего посмотрел на Глинского. — А вот и Чарльз встречает нас.

Дверь кареты открылась, и Глинский увидел встречающего их англичанина.

— Прошу, мой друг, — лорд Уикем широко улыбнулся и шагнул вперёд. — Наши планы слегка поменялись, — добавил он тихо, покосившись на вышедшего из кареты вслед за Толстым Глинского. — Сначала мы пообедаем, вы немного отдохнёте после долгой дороги, а потом мы посетим прежде всего прекрасный дворец «Сачино», чтобы засвидетельствовать своё почтение вдовствующей царице Дареджан. А уже после навестим царицу Мариам.

Глинский вздрогнул, услышав, что сказал Уикем. Прежде чем поехать сюда, Андрей подготовился, во всяком случае, он прекрасно знал, что эти две царицы ненавидят друг друга. Они не смогли найти общий язык даже на почве неприязни к Российской империи. Зачем англичанину встречаться с обеими? Чего они хотят добиться? Чтобы заполыхал Кавказ? Но какая в этом случае роль отводится Великому князю Константину? От этих вопросов у Глинского разболелась голова, но он посмотрел на Уикема и твёрдо ответил, когда тот спросил, поедет ли он с ними или предпочтёт отдыхать: