Александр. Том 4 (СИ) - "shellina" - Страница 12

— Орас Франсуа Бастьен Себастьяни де Ла Порта к вашим услугам, господа, — он поклонился, насмешливо глядя на опешивших иностранцев.

— Князь Багратион, — опомнившись, ответил Роман.

— Николай Карамзин, — процедил Николай Михайлович, неприязненно глядя на француза.

— Вам позволили прогуляться по Топкапы? — спросил Себастьяни, довольно нагло разглядывая Багратиона. На Карамзина он вообще не смотрел, словно его здесь не было. — Или вы ожидаете аудиенции султана Селима? Можете не ждать, — он махнул рукой. — Вряд ли султан кого-то сегодня примет. Заседание дивана затянулось, и не известно, когда оно закончится. А ведь вопрос там только один — модернизация армии. Меня пригласили помочь, и я с радостью согласился.

— Я рад за вас, месье, — процедил Багратион. В голове лихорадочно метались мысли, и ни одна из них не была радостной. Похоже, Александр Павлович очень зря сделал ставку на него и это странное свидание. Вон, Наполеон не страдает излишним романтизмом, и его генерал уже вовсю «помогает» султану армию переделывать. — Прошу нас простить, но дела не ждут.

Они вышли из дворцового комплекса и направились в посольство, сообщить Италинскому, что они уезжают. А Багратион одновременно с этим думал, как именно он расскажет императору, что провалил миссию, не добившись у матери султана ни слова поддержки.

Сперанский отложил перо и потёр глаза. Время ещё только приближалось к обеду, а он уже начал уставать, скрупулёзно один за одним разбирая законы, приказы и указы, иной раз ужасаясь, насколько они противоречат друг другу. Например, закон о правовом статусе удельных крестьян, которые, согласно этому закону, частновладельческими не являлись. В то время как в поземельном отношении их приравняли к помещичьим. И вот как это понимать?

— А никак, — пробормотал Сперанский, откладывая оба уложения в отдельную стопку, в которую шли законы, подлежащие или полной переработке, или уничтожению, на усмотрение его величества. — Прав Александр Павлович, наши людишки, начиная с чиновников, выходят из этих противоречий очень просто — они вовсе не соблюдают никаких указов и законов и прекрасно с этим живут.

Он снова потёр глаза и взялся за перо. Да что с ним такое происходит? Никогда он не уставал от подобной работы. Да, масштаб сейчас совершенно иной, но ему радоваться нужно, что именно ему, Михаилу Сперанскому, поручили такое большое дело. Только почему-то не радуется, а накатывает усталость из-за такого количества вполне разумных указов, которые попросту не выполнялись. Сперанский вообще сомневался, что эти законы доходили до большинства чиновников, а не шли прямиком на растопку ещё на уровне секретарей губернаторов.

В дверь постучали, и Михаил встрепенулся, глядя на вошедшего слугу. В последнее время он предпочитал работать дома. Его присутствие в пустой приёмной императора не требовалось, а так он был рядом с дочерью и мог уделить ей немного больше времени. Да и с подобранным пареньком — Митькой, можно было чаще заниматься, готовя его к поступлению в лицей, что он и делал, когда от разнообразия всевозможных законов начинала болеть голова.

— Чего тебе, Архип? — спросил Сперанский, когда в кабинет заглянул слуга.

— Так там, барин, князь к тебе пришёл. Говорит, что дело у него к тебе, — пробасил Архип, а Сперанский удивлённо приподнял брови.

— Князь? Какой князь? О чём ты вообще говоришь? — переспросил он, прикидывая, кто из князей сейчас находится в Петербурге и почему не в Москве.

— Этот, как его, Барятинский, — выпалил Архип, не ошибившись в фамилии.

— Надо же, неужели вам Митька тайком учить чему-то стал, — пробормотал Михаил, глядя на слугу.

— Так звать князя, али сказать, что занят ты, барин, дюже? — спросил Архип, и Сперанский тряхнул головой, прогоняя оцепенение от долгой монотонной работы.

— Конечно, зови, негоже заставлять князя ждать. Да и мне не помешает перерыв сделать, — Михаил встал, потянулся, чтобы немного размять затёкшие мышцы, и остался стоять, не спуская напряжённого взгляда с двери. Что Барятинскому от него понадобилось?

Князь вошёл в кабинет и сразу же направился к столу, за которым расположился Сперанский. Они синхронно коротко поклонились друг другу и почти синхронно опустились на стулья. Михаил разглядывал лощёного офицера, тот же, в свою очередь, изучал его самого.

— Итак, Пётр Николаевич, чем обязан такому внезапному визиту? — наконец спросил Сперанский. Он не предлагал гостю чаю, справедливо считая, что деловой визит должен быть ограждён от светской болтовни.

— О том, что вы совершенно не хлебосольный хозяин, Михаил Михайлович, уже даже слухи не ходят, — Барятинский покачал головой. — Я всего лишь пришёл спросить вас, как секретаря его величества, когда Александр Павлович собирается вернуться в Петербург?

Сперанскому очень хотелось ответить: «Никогда». Но он сдержался, и с задумчивым видом посмотрел на заваленный бумагами стол, и на огромные стопки бумаг, лежащие прямо на полу, и только после этого снова поднял взгляд на князя, ответив:

— Я не знаю. Его величество не называл мне дату своего возвращения.

— Михаил Михайлович, — Барятинский чуть подался вперёд. — Вы же знаете, что на государя в Москве было совершено покушение.

— Конечно, Александр Семёнович Макаров сразу же поделился со мной этой ужасной новостью, как только получил сообщение. А потом в газетах писали, что поручик, посмевший совершить такое кощунство, осознал всю глубину своего грехопадения и удавился в камере на Лубянке, — быстро ответил Сперанский и прикусил язык. Что он несёт от избытка чувств? Интересно, а Барятинский заметит эту несуразицу: преступник, осознавший тяжесть содеянного, взял на душу ещё больший грех, лишив себя жизни. Как-то не вяжется одно с другим, ну никак не вяжется. Но, с другой стороны, он же не виноват, что именно так газетчики представили смерть Маркова.

— Да, это всё просто чудовищно, — Барятинский покачал головой. — И самое поганое, Михаил Михайлович, что этот несчастный поручик не позволил Макарову провести полное дознание, дабы выяснить, кто его надоумил взять в руки пистолет и выстрелить.

Сперанский вздрогнул и посмотрел на князя ещё внимательнее. К чему он всё это говорит? Макаров перед отъездом намекнул ему, что князь этот входит в один офицерский кружок, и чтобы Михаил был с ним осторожен. Да сколько этих офицерских кружков постоянно собирается? Господам офицерам, видимо, заняться нечем, раз в разные кружки постоянно собираются. С другой стороны, кружков действительно немеряно, а Александр Семёнович заинтересовался конкретно этим. Что в нём особенного?

Все эти мысли промелькнули в голове Сперанского с ужасающей скоростью. Барятинский даже и не сообразил, наверное, что его собеседник всё обдумал и пришёл к таким странным выводам.

— Я не вникаю в дела Макарова, — медленно ответил Михаил, контролируя каждое слово. — У меня своих забот хватает. Вот, законы перебираю, чтобы совсем уж старые сжечь к такой-то матери. Представляете, здесь ещё указ Михаила Фёдоровича о наказаниях за бесчестье имеется и не потерял своей силы. Согласно этому указу, нельзя запросто бить и обзывать всякими непотребными словами людей, без весомой для оного причины, — Сперанский вытащил древний свиток и сунул его почти под нос Барятинскому. — И ведь указ-то неплохой, и его вполне можно в свод судебных законов ввести, но ответь мне, как на духу, Пётр Николаевич, кто-то из нас его соблюдает?

— Михаил Михайлович, за что же его величество вас в такую жуткую опалу загнал? — Барятинский отодвинул свиток с указом и посмотрел на Сперанского не скрывая жалости.

— За взятки, — шёпотом ответил Сперанский, наклонившись к нему. — Вы же видите, я живу предельно скромно, а мне ещё дочь поднимать, да приданым обеспечить надобно.

— За вз… — Барятинский так растерялся, что даже не договорил того, что собирался сказать. — Господи, Михаил Михайлович, да как же вас угораздило-то?

— Слишком велико было искушение, слишком, — ответил Сперанский с совершенно несчастным видом. — Придворные так и норовили сунуть, чтобы я за них похлопотал перед его величеством, чтобы при своих придворных должностях остаться, разумеется.