Попаданка из будущего усадьба и честь (СИ) - Цезарь Ника - Страница 47

Ей было всё равно, что говорил ей князь, о чём шептались слуги… В душе царила пустота.

И только известие о том, что Савва Игнатьевич по приезде в арестный дом совершенно случайно оступился в камере и сломал себе шею, вызвало у неё кривую усмешку. Показания против графа он не успел дать…

На четвёртый день у неё практически не осталось сил, и она устало прилегла подле него, всё также переплетая пальцы.

Ей снилась чудесная жизнь, где она жена и мать, где маленький сынок со счастливым визгом бежит через берёзовую рощу, а следом его догоняет Михаил. На её руках кроха-дочка, и она с улыбкой наблюдает за их погоней, сидя на пледе на небольшой поляне.

Сердце полнилось любовью и несбывшимися мечтами.

— Что же ты, ангел мой, так грустна? — спрашивал Михаил, обнимая её за плечи, пока их сынок переключил внимание на щенка, что по весне родился у их гончей.

— Ты меня оставляешь?

— Никогда…

— Но я чувствую.

— А ты не сдавайся! Не отпуская меня… — опустив ладонь, она осторожно нашла его руку и переплела их пальцы.

— Я никогда тебя не отпущу! — выдохнула она, просыпаясь.

С надеждой взглянув в лицо любимого, она увидела, что изменений нет… И когда её сердце уже хотело, дрогнув, разбиться, она почувствовала, как он легонько сжал её пальцы.

Слёзы счастья прыснули из её глаз, пока потрескавшиеся губы складывались в улыбку.

Он будет жить! Она знала это точно.

Её спокойствие и безмятежность, что после этого поселились на её лице, пугали домочадцев. Через день Игнат Николаевич заметил, что краски возвращаются к его лицу, края раны стягиваются, а воспаление спадает.

Михаил потихоньку возвращался к жизни.

На следующее утро он открыл глаза. Он был ещё слаб, но, найдя взглядом макушку любимой девушки, Михаил нашёл в себе силы улыбнуться. Она спала сидя, сложив руки на его постель и не отпуская его руки. Он легонько провёл дрожащим пальцем по её ладони, а она тут же проснулась.

— Миш-ша, — хрипло выдохнула она, впервые так к нему обратившись.

Ему понравилось, как его имя звучит в её устах спросонья.

— Как только поправлюсь… — еле слышно выдохнул он, — сразу в храм пойдём. Не задерживайся с платьем…

Фраза забрала большинство его сил, вынуждая его прикрыть глаза и вновь немного отдохнуть. Оттого он не услышал её звонкого счастливого смеха.

— Сударыня? — Игнат Николаевич только зашёл в комнату и обеспокоенно взглянул на неё.

— Он пришёл в себя и сказал, что мы пойдём в храм, как только он сможет подняться…

Если до этого у лекаря и были сомнения, то через пару часов, когда Михаил вновь пришёл в себя, они исчезли. Он сам выпил лекарства и пару ложек отвара, который для него приготовила Глаша.

Вот только слова давались ему тяжело. Грудь жгло огнём, воздуха не хватало. Приходилось вновь замолкать, а после возвращаться ко сну.

Всю следующую неделю Ольга провела также подле него, вот только теперь она хотя бы спала, ходила, ела; а ещё через неделю, послушав его наставления, стала работать. Договорённость по поставке зефира никто не отменял.

Она суетилась, металась между ним и кухней, где две шустрые отобранные ею девки готовили зефир по её рецепту. И если кого-то эта суета больше выматывала, то её возвращала к жизни. Она полностью перетянула на себя дела в усадьбе. Управляющий ходил к ней с просьбами, как и Груня.

Михаил в это время начал пробовать вставать, что также не могло остаться ею незамеченным, что привело к первым ссорам между ними.

Барину его слабость перед той, кого он хотел перед Богом и людьми назвать своей, казалась унизительной.

И если бы не Дмитрий, что взял на себя в это время роль его сиделки, то Михаил бы мог узнать о себе много нового.

Ольга могла бы ему сказать, что он: эгоист, упрямый осёл, гордец… Но она не сказала, позволив ему сохранить свою гордость. Вместо этого она стала его надёжной опорой, взвалив на свои плечи все дела.

— Сударыня, — тихо скользнула в кабинет Груня, когда она разрабатывала с управляющим план по разработке участка с каолином. Близилась весна, и пора было готовиться. — Там к вам князь прибыл…

— Гарарин? Так ты его сразу к барину и проводи, — отмахнулась Ольга. После случившегося с Михаилом он был с ней максимально вежлив и далёк, словно те чувства, что он испытывал, отмерли. Хотя она была уверена, что их и не было вовсе… мираж. А вот дружба с Михаилом оказалась настоящей.

— Нет. Там князь Багратский… Просит вас.

— Багратский? — удивилась Ольга, вспоминая, что была по осени ему представлена. Он был влиятельным мужчиной, а по совместительству старым другом графа Мещерина и крёстным Петра. Её сердце неистово затрепетало. Разбирательства с графом подходили к концу. Со дня на день должны были вынести решение… Но если за него заступится князь…

Горькая улыбка расцвела на её губах. Похоже, им никогда не победить. Нет в этом мире справедливости!

— Может, ему барин нужен?

— Нет. Он просил именно вас.

— Проводи его в гостиную…

— Уже, сударыня.

— Хорошо, — незаметно вытерев взмокшие ладони о подол платья, Ольга медленно поднялась и направилась к нему.

Как и при первой встрече, он производил сильное впечатление — высокий, сильный, статный. Он с тем же живым интересом прямо смотрел на девушку. Казалось, с их последней встречи в его жгуче чёрных волосах добавилось пару нитей серебра, что его ни капли не беспокоило.

— Ваша светлость, — поклонилась она, — Иван Константинович, рада приветствовать!

— И я рад встрече, Пелагея. Наверное, ты уже забыла, но мы были представлены когда-то. Тогда твой звонкий голос произвёл на меня неизгладимое впечатление.

— Благодарю.

— Говорят, ты больше не поёшь.

— Увы.

— Мне жаль слышать, что твой жизненный путь оказался тернист и заставил тебя потерять самое ценное.

— Не стоит. Голос — это не самая большая ценность. Смею надеяться, что ум и деловая хватка важнее. Прошу простить меня, Иван Константинович, но я девушка простая, — нарочито упростила она своё положение, что не осталось незамеченным со стороны князя. Уголки его губ дёрнулись в подобии улыбки, — чем обязана вашему визиту?

Зачем разливаться в сладких комплиментах, если он наверняка здесь для того, чтобы растоптать её жизнь?

— До Петербурга дошли грязные слухи, и царь, зная мою личную заинтересованность, велел мне во всём разобраться. Я ведь вхожу в состав сената…

— Понимаю. И что вы думаете?

— Что поведение графа Мещерина порочит честь дворянства, — не раздумывая, ответил он.

— Правда? — удивилась Ольга, ожидая услышать совершенно другой ответ.

— Именно. Следствие завершено, доказательств достаточно: незаконное удержание свободной женщины, превышение власти над крепостными, покушение на убийство дворянина. Царь требовал беспристрастия — я его обеспечил.

У Ольги радостно забилось сердце.

— И покушение на господина Крапивина доказали? Савва Игнатьевич же умер…

— Зато дворня Петра да шальные друзья с радостью рассказали о причине шумной гулянки, которую он закатил после нападения на Крапивина. Его имение передано под опеку, а сам он выслан в Тверь под надзор. Тебе же назначена компенсация — пятьсот рублей серебром. И, Пелагея… твоя свобода подтверждена царским указом. Она отныне неоспорима.

— Не верится, — выдохнула она, принимая официальные бумаги, что протянул ей князь.

— Так поверь… Это документы для господина Крапивина. Как он?

— Благодаря Божьей воле идёт на поправку. Уже встаёт и ходит. Правда, пока лекарь запрещает перенапряжение и спуск по лестнице, но, думаю, вскоре он из чистого упрямства это сделает.

— Замечательно! Сила воли для мужчины — главное. Я слышал, ты и вправду открыла продажу зефира?

— Да, пока только в нашем уезде. Но даст Бог, и через год будет наш товар и в Москве, и в Петербурге.

— Похвальное стремление! Если когда-нибудь надумаешь открыть лавку в Тифлисе, то я буду за тебя ратовать.