Продана (СИ) - Марухнич Фиона - Страница 19

Кассиан останавливается возле задней двери, открывает её и, не глядя на меня, холодно произносит:

— Садись. И не думай о побеге. Твоя кровь стоит слишком дорого, чтобы я позволил тебе пролить её на тротуаре.

В его голосе нет и намёка на вежливость или учтивость. Это приказ, которому я должна подчиниться. Сглотнув ком в горле, я молча выполняю его распоряжение, устраиваясь на мягком кожаном сиденье.

Он захлопывает дверь и обходит машину, садясь на переднее пассажирское сиденье рядом с водителем. Его тело повёрнуто вполоборота ко мне, но он не смотрит. Он не снисходит до меня даже взглядом.

Коротко бросает водителю что-то на итальянском, и машина плавно трогается с места, вливаясь в оживлённый поток нью-йоркского трафика. Я отворачиваюсь к окну, неотрывно глядя на проплывающий мимо пейзаж. Весеннее солнце заливает улицы своим ярким светом, освещая небоскрёбы, парки и торопящихся по своим делам людей. Жизнь бьёт ключом, контрастируя с той мрачной, безысходной реальностью, в которой я оказалась.

Я наблюдаю за тем, как меняются районы, как величественный Манхэттен сменяется более сдержанным Бруклином. За окном мелькают уютные улочки с кирпичными домами и небольшими магазинчиками. На лицах прохожих отражается тепло и дружелюбие, и на мгновение я ощущаю острую тоску по нормальной жизни, по той жизни, которой у меня никогда, в сущности, не было.

Наконец, машина замедляет ход и останавливается перед внушительными коваными воротами. Они открываются, и мы въезжаем на территорию роскошной виллы, выполненной в типичном итальянском стиле, с отчётливыми сицилийскими нотками.

Вилла возвышается над нами, как неприступная крепость, с её светлыми стенами, тёмной черепицей и увитыми плющом балконами. В воздухе витает аромат цветущих деревьев и роз. Это место кажется оазисом тишины и спокойствия, скрытым от посторонних глаз. Идеальная клетка для пленницы.

Машина плавно останавливается посреди огромного участка. В нескольких метрах простирается прекрасный сад, с живой изгородью, множеством роз, как со страниц волшебной сказки.

Кассиан, не давая мне и секунды на размышления, выходит из машины. Снова резкий приказ:

— Вылезай! Добро пожаловать в твой новый дом, carino uccello (итал. – милая пташка).

Не понимаю, что это значит, но его голос звучит с такой издёвкой, что заставляет моё тело дрожать. Вот и всё, мы уже приехали? Выхожу из машины и оглядываясь вижу высокий забор, неприступный. Солдат, стоящих по периметру с оружием, кажется столько, что они не уступают охране моего отца. Их слишком много. Волна паники захлёстывает меня.

«Как сбежать? Как, твою мать, сбежать?» — внутри только один немой вопрос, и я чувствую, как не могу контролировать ужас, проступивший на лице.

— Я вижу, ты уже догадалась, что сбежать от меня тебе не получится, — снова вздрагиваю от голоса Кассиана, который неотрывно смотрит на меня и, кажется, наслаждается моим бессилием. — Даже не пытайся. Я всегда найду тебя. И поверь, наказание будет соответствовать дерзости.

— Я и не собираюсь бежать, — вру я, стараясь натянуть на лицо учтивую улыбку.

Кассиан прищуривается, и сквозь холод снова проступает этот странный интерес, и эта лукавая улыбка на лице.

— Как знаешь, я предупредил, — усмехается он. — А ты пока ознакомься со своей будущей тюрьмой. Тебе придётся жить здесь всю жизнь, — и в его голосе сквозит настоящее издевательство. — Запомни каждую деталь, ведь это всё, что у тебя останется.

С этими словами он уходит, и я вижу, как из виллы выходит высокая, стройная женщина в возрасте. Присматриваюсь, пытаясь получше разглядеть её. Она выглядит идеально. Итальянка до мозга костей, и даже несмотря на возраст, в её внешности есть что-то благородное, что-то элегантное, но этот взгляд, направленный на меня, полон презрения и ненависти. В этом они с Кассианом чем-то похожи: оба презирают меня и ненавидят просто за то, что я существую.

Она что-то кричит на итальянском, до меня доносятся только обрывки слов: puttana figlia... rossa spazzatura (итал. – дочь шлюхи... рыжая дрянь).

Эти слова вырываются из неё с такой злобой, что меня пробирает дрожь. Невольно сжимаю в руках своё коктейльное платье в попытках удержаться в реальности. Я не знаю итальянского. Отец ненавидит итальянцев всей душой, считает их всех мерзостью, поэтому сделал всё возможное, чтобы и мы не понимали ни слова на итальянском.

Снова присматриваюсь к женщине, которая орёт на Кассиана, судя по всему, не стесняясь в выражениях. С каждым её словом фигура Кассиана становится всё более зловещей, каменной, натянутой, как пружина. Женщина высока, и я невольно отмечаю, что они с Кассианом похожи.

«Это его мать,» — врезается эта мысль мне в сознание.

И тут же я начинаю отмечать, что черты лица у неё напоминают черты Кассиана, только он, судя по всему, что-то взял и от своего отца, которого я никогда не видела.

У женщины был ровный, аристократический нос, чуть полноватые губы, яркие, огромные зелёные глаза, не такие, как у Кассиана. У Кассиана они были коньячными, явно унаследованными от отца. Фигура женщины была действительно безупречна, изящна и грациозна.

«Вот в кого пошёл этот дьявол,» — подумала я, не в силах отвести взгляда от этой сцены.

Глава 14. Милана

Женщина, не сказав больше ни слова, пронеслась вихрем мимо Кассиана. Он повернулся к нам, и на его лице я не смогла прочитать ни единой эмоции, но глаза… его глаза горели злобой. Я чувствовала, что если его мать сделает ещё одно действие, скажет ещё хоть слово, то он обрушит на неё свой гнев. Но он продолжал стоять там же, в десяти футах от меня, скрестив руки на груди, наблюдая за нами.

Мне становится страшно… что она сделает со мной? Неужели он не вступится за меня даже на мгновение?

Не успела я об этом подумать, как она оказывается так близко, что моё тело цепенеет. От неё волнами исходит такая ненависть, что хочется сжаться в комок, исчезнуть… а ещё лучше, почувствовать в руках холодную сталь пистолета, который у меня отняли прямо перед самим аукционом. Без своего оружия я чувствую себя хрупкой под гнётом их неприкрытой ненависти.

— Figlia di puttana! Tu sei la feccia della terra (итал. – Ты – дочь шлюхи! Ты – грязь под ногами)! — произносит она с таким отвращением, и злобой, что эта тёмная аура окутывает меня с головы до ног. Она слишком близко, всего в нескольких дюймах от меня. Нависает надо мной скалой… как и её сын, такая же высокая, и, судя по всему, такая же жестокая.

И снова… очередная рука хватает меня за волосы. Только Кассиан, хоть и причинял боль, но она была терпима, словно он наслаждался ею, не переходя некой грани… а вот мать… Его мать хватает меня за волосы так, что я невольно вскрикиваю. Звезды сыплются из глаз.

— Если ты думаешь, что будешь спать с моим сыном, что он возьмёт тебя в жёны после этого мерзкого аукциона невест, ты ошибаешься, дочь шлюхи! — шипит она мне прямо в лицо, явно намереваясь оторвать клок моих волос.

В ответ я цепляюсь ногтями в её стальную хватку, пытаясь впиться в её кожу. Она шипит, чувствуя, как я разрываю ей руки.

— Дрянь… — она явно собирается ударить меня.

Но неожиданно её останавливает Кассиан.

— Довольно! — резко обрывает он, и вот, всего несколько широких шагов, и он стоит возле нас. Его лицо остаётся бесстрастным, но в коньячных глазах плещется гнев, адресованный, как я поняла, его матери.

Он хватает её за руку, удерживая от удара, и цедит сквозь зубы на итальянском:

— Madre, basta! Io mi occupo di lei. Non sporcarti le mani con questa… spazzatura (итал. – Довольно, мать! Я сам с ней разберусь. Не марай руки в этой... мерзости)...

Мать Кассиана вскидывает голову и издаёт резкий, почти безумный смех. Этот звук пробирает до костей, и я не могу отвести взгляда от её лица, искажённого злобой. Она внезапно успокаивается, и её взгляд, ледяной и изучающий, сканирует меня с головы до ног.