Продана (СИ) - Марухнич Фиона - Страница 13

Наконец, Алекс протискивается со мной в огромную кухню-гостиную, выполненную в каком-то вычурном стиле, демонстрируя богатство, но начисто лишённое вкуса. Дорогая мебель, картины в позолоченных рамах, хрустальные люстры – всё кричало о деньгах, но не создавало уюта.

— Чего так долго? — тихий рык отца прерывает тишину.

Он сидит во главе длинного стола, заваленного остатками завтрака. Его взгляд прикован к нам, неотрывно, прожигая в нас дыру. Рыжие волосы, с пробивающейся сединой, зачёсаны назад, открывая высокий лоб, изрезанный морщинами. Голубые глаза горят неистовым огнём, выдавая бурю эмоций, бушующих внутри него.

— Я тренировалась, — произношу я как можно более спокойно, не выдавая того отвращения и негодования на отца, что сидит внутри меня.

Я ненавижу своего отца, его жестокость, его аморальность, весь его облик – сплошное отторжение, и мы не забыли, что он сделал с матерью. Поэтому, стискивая зубы, мне приходится брать себя в руки и выдать дежурную улыбку.

— Опять занимаетесь хернёй, вместо того, чтобы готовиться к свадьбе!

Выплёвывает он слова, чем раздражает меня ещё больше. Его тон заставляет мою кровь закипать, но я стараюсь не показывать этого.

— Мы можем полагаться только на себя, — вступается за меня Алекс, отвечая на его презрение таким же презрением в ответ.

Я стискиваю руку Алекс, призывая её замолчать, не накалять обстановку. Но она, как обычно, рвётся в бой, забывая о последствиях. Её импульсивность всегда была нашей проблемой.

— Мы опоздали не больше, чем на пять минут, я думаю, отец, ты в силах пережить это, — наконец произносит она и одаривает его самой ехидной улыбкой, на какую только способна. В её глазах пляшут черти, и я чувствую исходящее от неё напряжение.

Отец кривит губы и тихим, угрожающим голосом произносит:

— Если бы я не договорился уже о вашем выгодном замужестве, ты бы сейчас так сильно не распиналась передо мной, Александра!

Голос отца полон угроз, и мы обе знаем, что это значит. Любое насилие, физическое наказание – это тот самый метод устрашения, которым он умело пользуется. Но Алекс не вздрогнула, она стоит прямо, с вызовом глядя отцу прямо в глаза. Её упрямство граничит с безрассудством.

— Благодари только своего будущего жениха за это!

Он взмахивает рукой, призывая нас присесть. Мы подчиняемся его жесту, но Алекс не отводит от него взгляда, будто пытается прожечь дыру в его лбу.

— Сколько раз я просила не называть меня Александрой? — шипит она, наконец, отводя от отца взгляд.

Я вижу, как она под столом стискивает руки в замок, как ярость душит её. Она ненавидит своё полное имя. Это имя означает одно – её связь с отцом, со всем русским, что у неё есть, со всей его криминальной империей, которое он построил. И пытаясь называть себя сугубо американским именем, она пытается бежать от своего наследия, но это так же, как и бежать от самого себя. Это не работает. И отец знает об этом, и наслаждается её бессильной злобой.

Отец медленно качает головой.

— Александра… Александра… Александра.

Я вижу, как кровь приливает к щекам Алекс, и хватаю её за руки под столом, тихо шепча ей на ухо:

— Успокойся, прошу, он испытывает тебя… Не дай ему этой победы.

Алекс с трудом берёт себя в руки. Я вижу, как постепенно расслабляются мышцы её лица, и тихо радуюсь этой маленькой победе. Мы не должны открыто демонстрировать свою ненависть и презрение, ведь если отец догадается о том, что мы намереваемся сбежать от своих будущих мужей, он удвоит охрану или, что ещё хуже, отправит свою охрану нашим будущим тестям. Этого мы допустить не можем.

В гостиную-столовую входит прислуга и ставит перед нами поднос с типичным английским завтраком: яичница с беконом, тосты, запечённые бобы и жареные колбаски. И две чашки ароматного кофе. Мы безмолвно принимаемся за еду, стараясь не выказывать отвращения, но аппетита нет ни у меня, ни у Алекс. Пытаемся есть неспешно, под пристальным взглядом отца.

— Я вас позвал, чтобы предупредить, что сегодня вас отправят к гинекологу, чтобы подтвердить вашу девственность.

Он произносит это так обыденно, словно мы – породистые суки, которых он с нетерпением хочет отправить на вязку. Меня передёргивает, но не успеваю я и слова вставить, как Алекс вскакивает со стула и с силой бросает вилку на стол. Серебряный прибор, ударившись о фарфоровую соусницу, с грохотом разлетается на осколки, перемешанные с клюквенным соусом.

— Ты издеваешься, отец? — Я вижу, как Алекс задыхается от гнева. Я и сама в ярости, готова убить мерзкого старика на месте, но Алекс, как обычно, не в силах сдержать эмоции. — Мало того, что ты выдаёшь нас замуж за своих… уродов… — она кривится от этого слова, вспоминая варианты, которые подбирал нам отец. — Так ещё и это унижение! Им нужна девственница? Да пусть их члены отсохнут!

С этими словами она с силой опускается обратно на стул, всем своим видом показывая своё несогласие. Лицо её пылает, а руки дрожат. Отец невозмутимо наблюдает за её вспышкой. Его взгляд скользит по обломкам соусницы, не выражая ни малейшего сожаления о разбитой посуде.

— Это обязательно? — наконец, произношу я ледяным тоном.

Мой взгляд скрещивается с отцовским, его губы трогает кривая, едва заметная улыбка. Я стараюсь сохранять спокойствие, но внутри всё кипит.

— Это одно из условий вашей помолвки… увы, отказать я не могу, да и не собираюсь! — Он пожимает плечами, как будто вопрос этот ничего не значит. — Вы должны быть безупречными, а не такими, как ваша шлюха-мать!

В комнате повисает тяжёлое молчание. Слова отца ударяют в самое сердце: болезненно, унизительно. Я сжимаю кулаки под столом, стараясь сдержать рвущуюся наружу ярость. Мать. Он всегда попрекал нас ею, называя нас дочерями шлюхи. Но мы-то знаем правду. Она была единственным светлым пятном в его тёмном мире. И он уничтожил её.

Глава 10. Милана

Я вижу, как глаза Алекс снова загораются от ненависти, вижу, как в уголках её глаз скапливаются слёзы, я сжимаю её руку под столом, придавая ей ту уверенность и поддержку, которой совсем не чувствую в себе. Но я старше, значит, должна контролировать ситуацию, хоть внутри всё горит от боли и ненависти. Наконец, она берёт себя снова в руки и мы продолжаем поглощать наш завтрак, каждая в своих мыслях.

В помещение снова входит прислуга и тихо произносит:

— Мистер Лисовских, для вас и ваших дочерей передан подарок, лично в руки… — говорит она дрожащим, жалким голосом, всеми силами стараясь не смотреть на отца.

Он вскидывает на неё взгляд, явно озадачен внезапным её появлением.

— Какой ещё подарок? — его голос хлёсткий, низкий, угрожающий.

Он не любил никаких неожиданностей, а этот подарок явно выбил его из колеи.

— Ладно, — наконец вздыхает он, после небольшой паузы. Подозрительность явно уступила любопытству. — Заноси свой подарок.

И неспешно, пытаясь даже не дышать, заходят слуги с деревянными коробками, они тихо подходят сзади и ставят по коробке. Передо мной, перед Алекс и отцом, и так же неспешно выходят.

Тяжёлые, тёмные ящики из морёного дуба, украшенные какой-то витиеватой резьбой, от которой веет холодом и опасностью. Никаких опознавательных знаков, никаких намёков на отправителя. Только мрачная тайна, запечатанная в дереве.

Отец первым нарушает звенящую тишину.

— Что за чертовщина? Кто это прислал? — его голос полон раздражения, но в нем проскальзывают нотки беспокойства.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Обычно, подарки отцу приносили с помпой, с уважением, как подношения царю. А тут – тайно, словно боясь быть замеченными. Что-то здесь не так. Очень даже не так!

Алекс, нахмурившись, смотрит на свой ящик. Она, как и я, чувствует исходящую от него угрозу. Но, в отличие от меня, её любопытство берет верх над осторожностью. Она тянется к крышке, но я останавливаю её, кладя свою руку поверх её.