Развод. Я (не) буду твоей (СИ) - Ван Наталья - Страница 32

— Карин, — говорит он тихо, но очень четко. — Я уже говорил, но повторю еще раз. Во-первых, это не совсем мой ребенок. Его вообще не должно было быть. Он был зачат через обман, кражу и злой умысел. Его зачатие — это акт агрессии против нас. Во-вторых, ребенок — не игрушка. Он умеет чувствовать. Он должен быть желанным и любимым. То, что произошло…, — он на секунду замирает, и я вижу, как по его лицу пробегает тень настоящей, глубокой боли, не для меня, а для той несостоявшейся жизни. — Мне безумно его жаль. Невыразимо жаль. Но, значит, такова судьба. Он не должен был появиться на свет, и так оно и вышло. Судьба, Всевышний, Вселенная… я не знаю, как это назвать. Но, по всей видимости, если кто-то не пришел в этот мир, значит, ему не суждено здесь оказаться. Еще не настал его час.

От его слов все внутри разрывается на части. Горечь, сострадание, абсурдная несправедливость всего этого. Но он, наверное, прав. Не в том смысле, что это “к лучшему”. А в том, что все приходит в свое время и тогда, когда должно. Этот ребенок был зачат во тьме, и во тьме же его путь прервался, не успев начаться. Это ужасно. Но это факт.

— Давай, — говорит он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Собирайся. Нас уже ждут грузчики.

Я смотрю на коробки. Решение переехать было не спонтанным. Оно вызревало медленно, как тяжелая болезнь, а потом пришло как диагноз. Нам это необходимо.

Врачи Софии и наш психолог были единогласны. Нам нужно уехать. Сменить место жительства. Не сбежать, а уберечь. Уберечь себя от постоянных напоминаний, от призраков, которые бродили по этим комнатам. Уберечь в будущем и Софию, если она когда-нибудь выйдет из учреждения, от соблазна найти нас, от срыва при виде нашего благополучия.

Здесь, в этих стенах, все напоминает о пережитом ужасе. О лжи, о той записи, об участке, запахе больницы и тихом голосе медсестры, сообщающей о всей “серьезности ситуации”.

Я вкладываю свою руку в его. Она все еще слегка дрожит.

— Я готова, — шепчу я.

И это правда. Я готова к тому, чтобы сесть в машину и уехать в новый город, в пустую, незнакомую квартиру, которую мы сняли по фото. Готова начать все с чистого листа, где на стенах нет теней прошлого.

Я еще не до конца отпустила случившееся. Где-то в самом глухом подвале души все еще живет маленькая девочка, которая считает, что должна была уберечь, предвидеть, остановить. Но я уже на пути к исцелению.

И этот путь начинается не здесь. Он там, за дверью, за пределами этого города, вместе с человеком, чья рука твердо держит мою.

Эпилог

Четыре года спустя

Карина

Мы с Женей сидим в нашей двухкомнатной квартире в маленьком городке у моря. За окном шумит прибой, а не гул мегаполиса. Воздух пахнет солью и печеньем, которое наша трехлетняя Альбина сегодня “помогала” мне печь. Сейчас она, умотав кота Ваську в бесконечной игре, свернувшись калачиком, дремлет вместе с ним на диване в гостиной.

Я стою у балконной двери, телефон прижат к уху.

— Здравствуйте.

— Добрый вечер, Карина, — голос узнает меня без представления. — Вы, в очередной раз, звоните узнать, как ваша сестра? — я прислушиваюсь к знакомому, спокойному голосу дежурной медсестры из того самого психоневрологического диспансера, что теперь находится в тысяче километров отсюда.

— Да. Простите за беспокойство.

— Ничего страшного. Она в полном порядке. Готовится к выписке.

Сердце делает двойной удар. От облегчения и от той вечной, приглушенной, щемящей боли.

— Она в порядке?

— Да. Ей уже лучше. Сегодня она спрашивала про вас. Интересовалась вашим здоровьем. Вы ей не звонили?

Я закрываю глаза. Звонила. Утром. Она говорила тем же светлым, чуть детским голоском, который появился у нее после… после всего. Рассказывала, как кормила голубей во дворе диспансера, как няня помогла ей заплести косу. Ни слова о прошлом.

Его для нее не существует. Тяжелая и глубокая психологическая травма стерли годы. Ее сознание остановилось где-то на пороге лет семнадцати-восемнадцати. В том времени, когда мы еще делили одну комнату и секреты, и она не смотрела на все, что принадлежит мне, с завистью, а просто разделяла это счастье со мной.

— Звонила. Мы немного поговорили, но я решила узнать и у вас.

— Правда? Вы делаете успехи. Я думаю, что совсем скоро она окончательно восстановится. Жаль только, что она ничего не помнит. Память — такая сложная вещь.

“Жаль”.

Да. Жаль ее потерянные годы, ее сломанную жизнь, ее несостоявшееся материнство, пусть и задуманное как оружие. Жаль ту взрослую, сложную, ненавидящую женщину, которой она была. И одновременно я молюсь, чтобы эта амнезия была прочной. Чтобы тот ужас никогда не вернулся.

— Вы правы. За ней кто-то присматривает?

— Да, няня, которую вы наняли. Она хорошо ухаживает за ней. Учитывая состояние вашей сестры, ей требуется постоянный уход.

— Спасибо вам еще раз. Проследите, пожалуйста, чтобы ее няня была внимательна.

Сбрасываю вызов и опираюсь лбом о прохладный косяк балконной двери. За спиной слышу мягкие шаги.

— Ну что? — Женя подходит, обвивает руками мои плечи, его ладони ложатся на мой заметно округлившийся живот.

— Её выписывают, — говорю я, не оборачиваясь. — Сегодня надо будет ещё раз позвонить няне, спросить, всё ли в порядке. Может, ей стоит повысить оплату. Наверное, тяжело возиться с человеком, который в свои годы ведет себя как ребенок, за которым то и дело надо приглядывать.

— Она и так получает вполне прилично, — его голос мягкий, но в нем звучит легкий упрек моей чрезмерной тревоге.

— Знаю. Просто я не понимаю…, — голос срывается, как это бывает все последние три года, когда речь заходит о родителях. Плюс еще мои гормоны, которые то и дело скачут туда-сюда. — Как они могли? Как они могли бросить её, когда узнали, что она практически всё забыла и превратилась в ребёнка? Как они взяли и оставили её в этом диспансере, а сами… уехали?

После шока от записи, после краткого периода растерянности и попыток оправдаться, они просто… сдались. Столкнувшись не с хитрой, манипулирующей дочерью, а с беспомощным, травмированным ребенком в теле взрослой женщины, их “любовь” оказалась бумажной.

Они оплатили первые месяцы лечения, а потом, сославшись на возраст и нервы, просто перестали приезжать и звонить. Они полностью отказались от Софии, словно она посторонний человек. И если бы мне не позвонили из клиники и не сказали, что сестра осталась без присмотра, то я бы и не узнала об этом.

— Ты ещё чему-то удивляешься? — тихо спрашивает Женя, прижимаясь щекой к моим волосам.

— Нет, но…, — я поворачиваюсь к нему, ищу в его глазах понимание. — Я бы хотела, чтобы они лично ухаживали за ней. Да, она сделала много ошибок. Но она осталась одна. Их дочь. Она совсем одна, понимаешь? И родители не должны были от нее отказываться, словно она какой-то котенок, которого можно взять и выбросить, если надоел. А если бы на ее месте была я? Они бы поступили точно так же и это… так омерзительно.

Он берет мое лицо в свои ладони. Его глаза такие же глубокие и спокойные, как и всегда. Они смотрят на меня без осуждения, но с какой-то решимостью.

— Карин, успокойся. У тебя есть я. Но, ты же не собираешься ехать к ней?

Я мотаю головой. Не собираюсь. Мы и так делаем для нее куда больше, чем сделал бы кто-то другой.

— Вот и правильно. Ты же помнишь, что тебе сказали врачи? Вам нельзя встречаться. Это может вызвать её воспоминания, и тогда всё станет ещё хуже. Ты же не хочешь, чтобы она опять попала в больницу?

Я мотаю головой. Нет. Не хочу. Страх перед тем, чтобы снова увидеть в ее глазах ту злобу, тот холодный расчет, тот цинизм куда сильнее жалости.

— Ну вот. Ты и так компенсируешь слишком много. Ты ей помогаешь. Пусть так и остаётся. У нее есть хорошая няня, крыша над головой, лечение. Ты даешь ей шанс на спокойную жизнь. Ту, которую она сама у себя украла.

Он прав. Всегда прав, когда я начинаю тонуть в чувстве долга, граничащем с саморазрушением.