Развод. Я (не) буду твоей (СИ) - Ван Наталья - Страница 19

— Карина, послушай меня, — он хватает меня за локоть, заставляя взглянуть в глаза. — Этого просто не может быть.

— К сожалению, может. Посмотри в интернете на что только не идут такие, как моя сестра. Они готовы на все, лишь бы получить свое.

Мы стоим посреди стерильного, безликого холла. Вокруг нас плакаты о здоровье, о семейных ценностях. Ирония ситуации режет, как стекло. Мы только что сдали анализ, который должен поставить точку. А вместо этого мы оказались в начале нового, ещё более тёмного лабиринта. И единственное, что у нас есть сейчас — это мы сами. Наше хрупкое, израненное, но всё ещё общее “мы” против её бесконечной, изощрённой лжи.

— Ты права и я знаю, что мои слова сейчас прозвучат бредовее некуда, но Карина…, — он замолкает на несколько секунд, и я вижу, как тяжело ему даются слова. Он буквально собирается с силами, чтобы произнести их. — Давай… разведемся.

Воздух вырывается из моих легких, будто меня ударили под дых. Весь мир вокруг.. все эти белые стены, мягкие кресла, тихий гул вентиляции, все замирает, а потом резко сужается до его лица. До его глаз, в которых нет ни шутки, ни паники. Только холодная, отчаянная решимость.

— Что? — вырывается у меня хриплый шепот. Тело пронзает мелкая, предательская дрожь. Я пытаюсь выдернуть руку, но он держит крепко. — Ты… ты сейчас сказал…

— Пойдем на улицу, — его голос низкий, сдавленный. — В машину. Здесь не место. Нам не нужны лишние уши.

Он поворачивается и, не отпуская моего локтя, ведет меня к выходу. Его прикосновение обжигает, как удар током. Это не жест заботы. Это захват. Каждый шаг отдаётся глухим стуком в висках.

Развод. После всего. После наших разговоров, после терапии, после той ночи, когда я решила бороться… он предлагает просто сдаться? Бросить всё к чёрту?

Мы выходим на прохладный вечерний воздух. Он подводит меня к своей машине, открывает пассажирскую дверь. Я машинально сажусь. В салоне пахнет его одеколоном, кожей сидений, едва уловимым запахом бензина и… нормальностью. Никаких чужих духов, никаких следов лжи. Только он. И его слова, которые повисли между нами тяжёлым, ядовитым облаком.

Он садится за руль, но не заводит двигатель. Поворачивается ко мне. В полумраке салона его лицо кажется высеченным из камня.

— Карина, послушай меня внимательно, — его руки находят мои, лежащие беспомощно на коленях, и сжимают их. Его ладони теплые, шершавые, реальные. — Твоя сестра что-то провернула. Ты сама это чувствуешь. Если ты на сто процентов уверена, что тест будет положительным, значит, она не блефует. У неё есть козырь. Играть в открытую против неё, пока мы не знаем, что это за козырь — самоубийство.

Я молчу, пытаясь заставить мозг работать, но он зашёл в тупик на слове “развод”.

— Первое, что мы сделаем — поедем в ту клинику. Прямо сейчас. Найдем ту медсестру. Попытаемся поговорить. Узнаем, что там за история. Может, она что-то знает. Может, её запугали или подкупили. Это первая нитка, за которую можно потянуть.

Логика пробивается сквозь панику. Я киваю, потому что это логично.

— Второе, — он делает глубокий вдох. — Мы подаем на развод. Формально.

— Зачем? — мой голос звучит сдавленно, как будто кто-то душит меня за горло. — Зачем нам разводиться, если… если ты невиновен? Если это всё её игра. Мы садимся?

— Мы не сдадимся. Мы сделаем это, потому что это её главная цель, Карина, — в его голосе прорывается долго сдерживаемая ярость и отчаяние. — Она не хочет ребёнка. Она не хочет денег. Она хочет уничтожить нас. Видеть, как мы страдаем. И главное для неё — чтобы ты от меня ушла. Чтобы я остался один, а она с барского плеча “подберет” меня, как ненужную никому вещь. Я буду разбитый, опозоренный, без тебя, а ты будешь морально уничтожена. Пока мы вместе и держимся, то мы для неё несломленная крепость. И она будет бить по нам снова и снова, всё сильнее, всё грязнее. У неё уже есть заявление в полицию. Что будет дальше? Покушение? Подброшенные наркотики? Фальсификация ещё каких-то доказательств? Мы не можем жить постоянно оглядываясь.

Он говорит быстро, чётко, и в его словах звенит железная, пугающая логика.

— Но развод…, — я пытаюсь сопротивляться. — Мы только начали… выстраивать доверие…

— Развода не будет, Карина, — он перебивает меня, и в его глазах вспыхивает та самая знакомая до боли решимость, с которой он брал на себя самые сложные проекты. — Он будет только на бумаге. Ты сама сказала, что тест готовится неделю. За эту неделю твоя сестра должна поверить, что она победила. Что мы сдались. Что её план сработал.

— С чего ты взял, что она поверит? После всего, что было? Это невозможно!

— Наоборот. Возможно. Потому что она желает этого больше всего на свете. Потому что это самый логичный для нас шаг после теста ДНК, который мы получим. Что сделает нормальная женщина, узнав, что ее муж — отец ребенка ее сестры? Правильно, она выгонит его к чёртовой матери и подаст на развод. Это то, чего она от тебя ждет с самого первого дня! Если мы подадим заявление, то она купится. Она расслабится. Перестанет так осторожничать. И обязательно оступится. Потому что она уже почти у цели, она захочет поскорее насладиться победой и… сделает ошибку.

Он сжимает мои руки сильнее, словно пытаясь вложить в меня свою уверенность.

— Мы сыграем в её игру. Мы дадим ей то, чего она хочет. Мы создадим видимость нашего краха. А сами за эту неделю будем искать доказательства. Ту самую медсестру. Любые следы того, как она могла достать мой биоматериал, если это правда. Мы будем копать. Без её ведома. Пока она будет праздновать.

Я смотрю на него, на его напряженное, серьезное лицо, и медленно, очень медленно, ледяной ком паники в груди начинает таять, сменяясь другим чувством. Не менее страшным, но более ясным. Он прав. Это рискованный, отчаянный, но единственно возможный шанс.

— А если… если тест всё-таки будет отрицательным? — шепчу я.

— Тогда мы всё равно выиграли. Но, Карина…, — он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде нет лукавства. — Ты же сама чувствуешь. Она слишком уверена. Она не блефует. У неё есть туз в рукаве. И мы должны узнать, что это. Пока она не разыграла его так, что нам уже ничего нельзя будет сделать.

Он прав. Сидеть и ждать, когда на нас свалятся очередные обвинения или подстроенные “доказательства” — это путь в никуда. Нужно действовать. Активно. Хитро. Даже если для этого придется надеть маску поражения.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и медленно выдыхаю.

— Хорошо, — говорю я, и мой голос звучит тверже, чем я ожидала. — Едем в ту клинику. Ищем медсестру. А потом…, — я глотаю ком в горле, — потом едем подавать на развод. Но только на бумаге, Жень. Потому что я верю тебе. Верю в твою невиновность.

Он не улыбается. Он просто кивает, коротко и резко, и в его глазах я вижу ту же самую смесь страха и решимости, что бушует во мне.

— Только на бумаге, — подтверждает он. — Это наш единственный шанс вывести ее на чистую воду.

Глава 25

Женя

Дорога до клиники — это камера пыток. Я молча веду машину, а в голове лихорадочно, снова и снова, прокручиваю все последние месяцы. Годы. Каждый контакт с Софией. Каждый взгляд, каждый случайный разговор в присутствии Карины. Это идиотизм. Это невозможно. Но это делает из меня настоящего параноика.

Чтобы забеременеть, нужен контакт. Физический, чёрт побери! Его не было. Не могло быть. Я бы помнил. Даже если бы я был в отключке, доведенный до состояния овоща… нет. У меня такого не бывало. Никогда.

— Это нереально, — вырывается у меня вслух, и я сам вздрагиваю от звука своего голоса.

Карина сидит, прижавшись лбом к холодному стеклу. Она не отвечает. Она в своём аду.

Мы приезжаем. Безликое здание, та же парковка. Мы входим и холл, наполненный запахом антисептика. Он тут же бьёт в нос, напоминая о нашей беспомощности.

Мы подходим к стойке. Улыбка, девушки за ней, как на подбор. Такая же официальная, безликая и совершенно неуместная в нашей ситуации.