Батько. Гуляй-Поле (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 33

Настроение в Гуляй-Поле, куда мы вернулись, тем не менее, царило уверенное. Крат по обычаю созвал митинг, обрисовал задачи безвластнического общества на пути развития анархистской идеи в революции, и говорил бы еще долго, но его слегка подвинул Савва с предложением перевыбрать командиров:

— Справы мають буты дуже серйозни, треба, щоб командиру вирылы, як соби!

Это несколько затянуло отправку, но почти во всех наших «ротах» и «взводах» выборы прошли довольно быстро — на миру хорошо видно, кто чего стоит.

Большая задержка случилась только с Пантелеймоном Белочубом. Ладный красавец будто с казачьего плаката, только без чуба вопреки фамилии, на Мировой войне получил два Георгиевских креста, дослужился до подпрапорщика, и потому его выдвинули в числе первых с почти стопроцентными шансами на избрание.

Но Паня отказался наотрез.

— Пантелей, но почему?

— Тому, Нестор, шо я артиллерист. Дай мне гармату — я тебе весь эшелон разобью, а в пехотном бою я мало шо смыслю.

А ведь он прав, и нам очень пора обзавестись своими батареями, или хотя бы одной для начала.

— Понял, будем искать тебе гармату. Еще артиллеристов знаешь?

— Так Микола Гавриш, Павло Мироненко… — разогнался перечислять Белочуб.

Пришлось останавливать — и так голова от имен пухла, а нас даже не дивизия, но порядка тысячи человек я по именам-фамилиям знал, с обстоятельствами жизни и семейных дел. Надо же чем-то вакуум от соцсетей и экосистем заполнять?

— Вот собирай всех, кто с орудиями знаком, остаетесь здесь охранять волость.

— Да как же… — попытался возмутиться Паня.

— Сколачивай из них расчеты и батарею, чтоб потом не метушится.

К самой погрузке в вагоны успели подать локомотив, который путейцы гоняли в Пологи на загрузку углем. Хорошо еще Савва настоял, чтобы поездная бригада взяла оружие и трех-четырех хлопцев — на такое ценное имущество число желающих росло с каждым днем, пришлось без малого отбивать наш паровоз у отряда залетных матросиков, куковавших в отцепленном вагоне.

Но выход нашли в кооперации: они присоединились к нам и теперь поражали всех флотским шиком: сдвинутыми на самый затылок бескозырками, расстегнутыми до пупа, несмотря на морозец, бушлатами — чтоб все видели тельняшку! — и широченными клешами. До хрестоматийного вида все не дотянули, но трое носили на груди пулеметные ленты, а еще несколько щеголяли подвешенными к поясу гранатами.

Наше практически регулярное и хорошо вооруженное воинство произвело на них оглушительное впечатление — ну никак не ожидали они увидеть в селе почти тысячу бойцов, с командирами, организацией и десятком «максимов», ради которых мы окончательно раскулачили пулеметную команду сербского полка.

Свое впечатление мореманы попытались скрыть за напускным высокомерием к сухопутам, задирая нос и посверкивая парочкой золотых зубов.

— Артиллеристы среди вас есть?

— Ну предположим.

— Мы формируем расчеты и батарею, нужны знающие люди.

Таковых нашлось пятеро, но, узнав, что придется торчать в Гуляй-Поле и заниматься, так сказать, «пешим по конному», то есть без орудий, все пятеро отказались, дабы не посчитали что сдрейфили, и полезли в свой вагон.

— Сынки, — напоследок на горку шпал влез седоусый дед. — Может, кто из вас не вернется, тогда мы подхватим ваше оружие! Мы отстоим ваши идеи! Раньше мы о них ничего не знали, а сейчас знаем и верим, а если будет нужно — умрем за них! А сейчас вот, примите…

Снизу ему подали сверток, из которого развернулось черное полотнище с вышитыми на нем словами «Свобода или смерть!»

Где Лютый сыскал древко и молоток, не знаю, наверное, участвовал в заговоре и заготовил все заранее, но уже через пару минут над нами взвилось знамя анархии.

— По вагонам! — гаркнул Вдовиченко, а сербский оркестр заиграл «Прощание славянки».

— Треба их якымось нашым писням вывчыты, — посетовал Савва.

— Ну так и займись, пока нас нету.

— Я ж ни музыкы, ни слив не знаю!

— Татьяна знает, поможет.

До Александровска путейцы домчали нас за каких-то четыре часа, без единой остановки на разъездах — хорошо иметь зеленую улицу! В город уже прибыли красногвардейцы некоего товарища Богданова — первая вооруженная группа, пришедшая с севера на Украину под флагом «помощи украинским рабочим и крестьянам, в борьбе против контрреволюции Центральной Рады». Они заняли все ключевые точки, но по большей части сидели в эшелонах, а по улицам шатались редкие патрули человек по семь-десять.

Александровский ревком вместо подготовки к встрече казачьих эшелонов изображал бурную деятельность, от федерации анархистов в нем заседали неизвестный мне Яша Портовой и хорошо известная Маруся Никифорова, избранная заместителем председателя.

Она первая подняла шум: почему никого не освобождают из тюрьмы, в которую за неуважение к Временному правительству и Центральной Раде засадили немало рабочих и крестьян. Большевики, понемногу подгребавшие под себя власть, заменжевались с ответом, не особо они рвались и позиции готовить. Пришлось буквально топнуть ногой:

— Если ревком откажется, мы силой освободим всех арестантов, а тюрьму сожжем.

На ходу составили комиссию из меня и парочки левых эсеров, пошли в тюрьму, где меня накрыло чужими воспоминаниями о тяжелых годах в Бутырке, так что от осмотра я уклонился и только выслушивал заявления арестованных. Под конец примчался один большевик, и мы все дружно разгрузили узилище.

К вечеру, наглядевшись на наши успехи, Ревком комиссию переименовал в Судебную, де-факто в военно-революционный полевой суд, и включил в нее несколько красногвардейцев из Питера, с Выборгской стороны.

Вдовиченко пытался оспорить такое решение:

— Нам бы окопы вырыть, да путь разобрать!

— Успеется, — товарищ Богданов излучал уверенность, — по сообщениям, первый состав еще в Жмеринке, остальные только грузятся.

— Тогда я все равно направлю людей готовить встречу.

С этим согласились тут же — наш слишком большой отряд заметно нервировал новые власти. Вдовиченко и Дундич вывезли половину наших людей на правый берег Днепра, за Кичкасский мост, а мы двое суток без сна и отдыха разгребали то, что успели наворотить товарищи большевики.

В семь или восемь столыпинских вагонов, прицепленных к поездам красногвардейцев, нахватали целую толпу арестованных «контрреволюционеров», с каждым требовалось разобраться и дать заключение. Поначалу предполагалось, что комиссия сделает это заочно, на основе кипы бумаг и материалов, но мы все, включая питерских, запротестовали — как можно брать на совесть решение, не видя человека, не слыша его объяснений? В силу раскладов на тот момент Богданов и прочие большевики со скрипом, но согласились с нашими требованиями.

Генералы и полковники, капитаны и поручики, комиссары и начальники милиции, прокуроры и рядовые гайдамаки — кого там только не было! Гребли, видимо, всех, кто под руку попадался, не разбираясь.

Конечно, хватало прямых врагов не только свежеустановленной большевицкой власти, но и революции вообще, настоящих, сознательных врагов. Но большинство попало в замес случайно — многих взяли не то что «с оружием в руках», а в мирной обстановке, в собственном жилье, где они желали спокойно отсидеться, а вовсе не сражаться.

Но еще хуже, что многих арестовали по доносам, и доносили как раз те, кто имел причины опасаться новой власти. Типичное «переобувание в прыжке», готовность служить любой власти, ради чего они готовы жертвовать другими людьми. Командиры же Красной гвардии особо не разбирались, а мели всех подряд — тыл сам себя не очистит, а нам пришлось разгребать это дивное сочетание подлости одних с решительностью других.

Двести с лишним дел…

— Господа… граждане… войдите в положение!

— А что я, что я? Вон, у Лаврецких фабрика, а я обычный чиновник!

— Все сдохните, сволочи, все до одного!

— Верой и правдой, шестьдесят лет России служил… как же так…

— Жаль, жаль, что я не добрался до Дона! Ничего, Каледин восстановит порядок!