Гости страны Фантазии (Сборник НФ) - Форстер Эдвард Морган - Страница 40

— Конечно, — согласилась женщина, — что с ним за разговор. — Он такой сухарь, никогда не учтет, что у человека семья. Надо бы тебе перевестись куда-нибудь в другое место. Возьми хотя бы Ванечка — уже старший поручик!.. Иржичек, смотри, а вот наш папа!.. Но знаешь, что я тебе скажу, не очень-то мне по душе эта история с твоим призраком или как его там. Не вздумай вообще об этом где-нибудь болтать! Что о нас соседи подумают? И так уж Кучериха говорила мне, что ты шляешься по ночам и ей меня, видишь ли, жалко — понимаешь? — неужели у тебя ночная служба и так далее. Ну, я ей ответила как надо, говорю: знаете, товарищ, — она не любит, когда ее называют «товарищ», так я нарочно, — знаете, товарищи, я своему мужу доверяю, потому что он честный и порядочный человек и ничего ему не надо скрывать, не то что другим, которые дома тише воды, ниже травы, а как зайдут за угол, так и щерятся на каждую юбку, будто выломанный гребешок… Правда, здорово я ее отбрила? Дело в том, что у ее муженька спереди нет зуба, ты ведь знаешь его, верно? И все-таки пора тебе бросить ночные походы. Вот и Иржичек папу совсем не видит, и не дай бог кто узнает про этого… про привидение! Пока он тебе нужен, конечно, ничего не поделаешь, но потом постарайся как-нибудь от него избавиться. Потому что не будет тебе от этого добра. Место у тебя приличное, еще позавидует кто…

Друг Чердачника улыбнулся женщине и погладил ее по голове.

— Да, конечно! Хорошо, что тебе все можно рассказывать, ты не то что другие жены, не начнешь подозревать мужа бог весть в чем. Ничего, я хорошо знаю свои обязанности перед тобой и малышом. Не позволю я, чтобы все отделение меня дурачило. Но скажу тебе: иной раз мне здорово приходилось себя пересиливать. Ох, какой же этот призрак уродина!

— Брр, — передернулась женщина и прильнула к подпоручику. — Не говори об этом! Я всегда радуюсь, что я не мужчина, когда слышу о таких вещах.

— Ничего, не ломай себе голову, я уж потом как-нибудь от него отделаюсь. Он не может спускаться с крыш, и вообще, знаешь, какой-то он уже старый. Такой… шелудивый вроде. И до чего простофиля, всему верит. Нет, затруднений мне с ним никаких не будет, за это ручаюсь. Иначе я бы с ним и не связывался. Ну, хватит, нечего портить себе вечер разговорами о нем, ведь он такой безобразный, а ты такая хорошенькая… Ну-ка, скажи, чья ты?..

Чердачник уперся руками в согнутые колени и медленно выпрямился. Он не был возмущен. Слово за слово повторил он про себя кодекс человеческого мира и понял, что уже вряд ли сумеет от него отречься. Жить без закона можно лишь до тех пор, пока не войдешь с ним в соприкосновение. Чердачник знал теперь, что дурно и что хорошо. Ему это сказали. И теперь он несколько растерялся. Как же так? Ведь обещать и не выполнить обещания, воспользоваться в личных целях трудом другого — все это дурно. Так ему сказали. И еще сказали, что все должны бороться против тех, кто хочет так жить, потому что в противном случае весь мир будет заражен тем, что он научился почитать дурным.

Чердачник понимал, что должен выразить протест. Но как это делается, он не знал. Ему ужасно хотелось заглянуть в окно, завыть свое «у-у-у!» и скорчить самую страшную гримасу, какую только удастся, чтобы проснулся толстый детеныш и на всю жизнь запомнил это явление, а когда вырастет, спросил бы обо всем. Но Чердачник не сделал этого. Еще выстрелят. Хотя нет, они ведь думают, что он им еще пригодится. К тому же побоятся устраивать шум — как бы не обнаружилось, из чего они строят гнезда для своих детенышей. И вообще это не то, что нужно…

Чердачник медленно взобрался по водосточной трубе на крышу. Он не торопился. Открыл слуховое окно и влез на чердак. Снял с веревки большую белую простыню, расстелил на полу, набросал на нее остальное белье, сколько смог стянуть с веревок, потом снова вылез на крышу и, сгибаясь под тяжестью узла, пошел куда-то. Он еще не знал, куда отнесет узел, но знал одно: он унесет его в такое место, где никто его не найдет. И завтра сделает то же самое, и послезавтра. Он считал это своим долгом, потому что все ему стало ясно. Ведь у него не было никакой фантазии. Он был только привидением. И слишком маленькая была у него голова.

Артур Лундквист

ПУТЕШЕСТВИЕ В КОСМОС

(Перевод с шведского С.Белокриницкой)

Я сидел у окна космического корабля, забыв обо всем на свете, — такие картины проносились у меня перед глазами.

Толстое оконное стекло играло роль линзы — оно увеличивало все раз в десять, если не больше. Отдаленные предметы казались значительно ближе, в них обнаруживались детали, не различимые простым глазом.

Корабль двигался с ровным жужжанием, ласкавшим слух, как музыка. Я знал, что на борту есть еще люди, но каждый был занят своим делом и я не думал о них.

Я потерял представление о времени. Как долго мы находимся в полете, что было до того, как мы покинули Землю? Чтобы вспомнить, требовалось усилие, а мне вовсе не хотелось его делать.

Настроение у меня было приподнятое, и я не ощущал страха: если космическому кораблю и угрожали какие-нибудь опасности, я этого не знал или давно к ним привык.

Я был готов лететь так целую вечность, как будто вне времени, в какой-то совершенно иной действительности, неподвластной его принуждению и гнету.

Зрелище за окном все время менялось, не переставая вызывать изумление и восторг.

Пространство по большей части было мягкого, глубокого темно-синего цвета — гигантский бархатный футляр со сверкающими драгоценностями созвездий. Где-то вдалеке переливались всевозможными оттенками мерцающие мглистые полосы звездных туманностей.

Иногда пространство освещалось розовым сиянием, похожим на космическую утреннюю зарю. Были области лиловые и фиолетовые, а порой наш путь лежал сквозь томительный изумрудно-зеленый полумрак.

Звездная пыль и осколки метеоритов низвергались каскадами огромных искр. Казалось, по обшивке корабля барабанит необыкновенной силы дождь.

К нам то приближались, то удалялись солнца. Курс корабля был проложен на безопасном расстоянии, но палящий жар все-таки ощущался.

Солнца находились в состоянии непрерывного мятежа — вся их жизнь была нескончаемой чередой взрывов. Они могли существовать, лишь уничтожая, пожирая самих себя, постепенно превращаясь в пылающие газы. И я видел в окно эти взрывы ослепительные языки пламени, то и дело вспыхивавшие на солнцах.

Какое потрясающее зрелище эти титанические проявления космической вражды! А может быть, не вражды, а космической страсти?

Так или иначе, солнца были неизмеримо, бесконечно далеки от всего живущего, недоступны не только пониманию, но и воображению человеческому.

Но интереснее всего были планеты, их виды и формы, неожиданные, причудливые. Иногда они подходили к кораблю так близко, что на какое-то время занимали все поле зрения, зато можно было разглядеть их во всех подробностях.

О некоторых планетах, самых удивительных, я расскажу, не пытаясь построить из своих наблюдений какую-то систему и, разумеется, коротко.

Одна планета вся заросла кувшинками, огромными кувшинками, плававшими в черной воде — почти вся ее поверхность была покрыта листьями, лишь кое-где виднелись прогалины. Листья напоминали сцепленные слоновьи уши, только зеленого цвета, а кувшинки — ветряные двигатели, сложные, как турбины, — медно-золотистые, ярко-голубые, красноватые, в цветистых пятнах и полосах.

Это был кувшиночный мир, и единственный смысл его существования, был, казалось, в этой девственной, холодной кувшиночной красоте. Или в черной воде под листьями таилось еще нечто, может быть, какая-нибудь новая форма жизни? Возможно, здесь произошла катастрофа — извержение вулкана или падение метеорита.

Видел я и планету болот, где земля и вода сливались в сплошное, пузырящееся изжелта-красное море грязи с разбросанными на нем островками кустистой травы.

Длинные искривленные стволы, по обеим сторонам которых ветвились не то корни, не то кроны без листвы, показались мне плавучими деревьями.