Мерзавцы! Однозначно (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич - Страница 47

Покрутившись вокруг да около, Президент перевёл тему на будущее Польши.

— Кардинал Сапега чрезвычайно решительно настроен на отделение страны от России. И если поляки так решат, моё правительство препятствовать не будет.

— Замечательные слова! — похвалил его папа, воздерживаясь от слов вроде «сын мой» и прочих клише, неуместных в отношении еврея-атеиста, к тому же лидера левой партии. — В Европе появится ещё одна чисто католическая страна.

— Да, ваше Святейшество. Но на пользу ли народу и Святой Римской Церкви это отделение? Вы практически полностью теряете влияние на Россию, а РПЦ на Польшу — нет, там уже настроено множество православных храмов, действуют большие приходы. Моноконфессиональной Польша не будет никогда, — он подался вперёд на гостевом кресле, даже оно было золочёным, не говоря о папском. — У меня совершенно иное предложение. Пусть костёл выступит за сохранение Польши в России. Назовите ваши условия, какие бы вы за это хотели привилегии для вашей церкви — и в Польше, и на остальной территории республики?

Предложение было не просто неожиданным — шокирующим. Такую «большую сделку» Святому Престолу не предлагали давно. Примерно — никогда.

— Кардинал Сапега точно не пойдёт ни на какие уступки, — промолвил, наконец, Бенедикт XV.

— Отзовите его в Ватикан… Не мне же вам советовать, не хочу вмешиваться во внутренние дела. Просто взвесьте и объявите условия. Выделение земель для строительства костёлов в великорусских, белорусских, малороссийских губерниях, на Кавказе? Получите. Освобождение от всяческих налогов на десять, да что мелочиться — на двадцать лет, в том числе любым церковным предприятиям, считайте, уже подписано. Обещаю, что создам льготы даже лучше, чем для РПЦ. Потом сравняем, не взыщите.

Видно было, что церковник наживку проглотил. Миротворческая миссия ему никак не удалась, возможно, он захочет увековечить своё имя как расширителя сферы влияния Ватикана, через это попасть в число католических святых. Эти деятели честолюбивы даже после смерти.

Разумеется, Седов понимал, насколько чревато запускать щупальца Рима вглубь России. Но сохранение Польши того стоит. Позднее наверняка удастся отыграть.

Ещё говорили о примирении с Московским Патриархатом, Президент вызвался быть посредником.

— Вы же социалист! Практически марксист, — уточнил на прощание Папа Римский. — Как же вы относитесь к делам духовным?

— Чрезвычайно просто! — рассмеялся Седов. — Бог существует? Конечно! Следовательно, он — объективная реальность, ничего противоречащего материализму. А кто без бога в душе, все эти люди — подонки, однозначно.

— Всего лишь заблудшие грешные души, — смягчил Его Святейшество.

Потом осматривали Собор Святого Петра, Ольга шепнула:

— Как ваша «большая сделка»?

— Не заключил, но подписал протокол о намерениях. Потом объясню разницу.

Не объяснил, даже когда вернулись в Москву. Там она на правах личного секретаря разбирала персональную корреспонденцию, жалуясь, что проводит за этим занятием по полдня, и надо бы начальную сортировку поручить другим дамам из секретариата, вряд ли вот так, на адрес «Москва, Кремль, Товарищу Президенту», часто — с орфографическими ошибками уже на конверте, прилетит что-то личное. На этот раз одно было, писала Зинаида, старшая дочь Троцкого от законной супруги.

«Папа, ты, наверно, меня не помнишь совсем. Это твой выбор. Но должна сказать, что мама, твоя жена Александра, сегодня умерла. Я везу её к твоему отцу в Херсонскую губернию. С ним ты тоже не видишься, я знаю. Но хочу, чтоб и ты знал: мы всё равно о тебе помним, и мама о тебе помнила — до последнего дня. Если хочешь, если считаешь нужным, ты успеешь до похорон. Если нет… я пойму».

Письмо было датировано днём отъезда в Румынию и пришло не по почте, его кто-то, наверно сама Зина, принёс на проходную у кремлёвской башни и опустил в ящик для корреспонденции. Седов пристроил женщин Троцкого в канцелярии Смольного ещё в 1917 году и с тех пор о них не вспоминал.

— Ты прочла?

Ольга мотнула головой.

— Нет, только начало. Но суть поняла. Ты их оставил, они не предъявляют счетов.

Почему-то захотелось оправдаться. Обычно он поступал, как тот же бывший американский президент Трамп, заявляя: «не помню ничего подобного, значит, ничего и не было». Кто осудит, кто пристыдит? Оппозиционная пресса? Так они в любом случае выплеснут ушат дерьма, мерзавцы.

Зинаида, так, кажется, её зовут, не слила политическим противникам неприятный факт, что Седов проигнорировал похороны законной жены, использовали бы для клеветы непременно. А Ольга стояла напротив стола, не требовала отчёта или самооправдания. Тем не менее…

— В мае 1917 года со мной произошла странная, труднообъяснимая вещь. Возможно, чем-то переболел, не знаю. Как только сошёл на Финляндском вокзале, и меня встретили большевики, вдруг как отрезало память о прошлом, остались лоскуты. Только факты, например, точно знал, что был председателем Петросовета в 1905 году и поддерживал Ульянова… Но как именно председательствовал, что делал в Петросовете — хоть убей. Не помню лиц отца и матери, детство. Вообще ничего до выхода из вагона, дорогу от Гельсингфорса — тоже. Вскоре получил телеграмму, что приезжает Наталья Седова с моими сыном и дочкой. Их тоже не помнил! Совершенно незнакомая женщина с малыми детьми. Всех их не бросил, как-то помог устроиться, но лишь ощущая некую формальную обязанность. К ним не испытывал никаких чувств, понимаешь?

— Не понимаю. Вы же моментально сориентировались, говорят — с первых часов включились в революционную борьбу, сколотили партию из межрайонцев, сманили большевиков у Ульянова-Ленина. Человек, потерявший память, на подобное не способен!

— Ты мне не веришь. Не виню, звучит в самом деле странно. В политической ситуации ориентировался прекрасно, чувствовал себя как рыба в воде, если чего-то не знал, то выяснил в первый же день. Разобрался, что политика Ульянова с его мечтой о «диктатуре пролетариата», то есть его собственной диктатуре, основанной на марксистской болтологии, губительна для России. Вытеснил и сам занял место лидера. Словно кто-то нарочно в тот майский день стёр мне из памяти всё лишнее, мешающее революционной борьбе. Ничего личного, только политика… И секс, но не любовь-секс, а всего лишь утоление мужского голода, женат я был только на революции.

— Знаете, как вас называла Мэри? Мистер Редиска. Потому что снаружи революционно-красный, а под тонкой кожицей совершенно белый. К так называемым эксплуататорским классам куда ближе, чем к трудящимся, кого должны, по идее, защищать социалисты. Она в полной мере права.

— О чём сообщила сестре, та — Петерсу, и он счёл меня предателем революции, — Седов хлопнул себя по лбу. — И всё едва не развалилось из-за обычной женской сплетни.

— А вы даже не поблагодарили за то, что первой открыла вам глаза на эту бледную мерзавку.

К Седову вернулось позитивное расположение духа.

— Столько месяцев прошло, а я всё ждал — когда ты это скажешь. Думал, присовокупишь с умным видом: я же предупреждала!

— Я же предупреждала. А вы не слушались, пока не получили подтверждение от мужчин. Баба — дура, зачем обращать внимание на её глупости, сказанные исключительно из ревности. Какая ревность? Я сама предлагала вам пользоваться танцовщицами.

— Оль… У тебя был ещё хоть один мужчина кроме меня?

Поскольку он первый «снял пробу», вопрос получился… хм… не совсем тактичный.

— Нет. Но это не имеет значения.

Она резко отвернулась и быстрым шагом отправилась к своему столу, к ещё не разобранным письмам. В глазах мелькнули слёзы? Седов решил не приближаться, чтоб удостовериться. Не хватало ещё слезливых истерик на рабочем месте.

Сказал только:

— Знаешь, с того солнечного майского дня в Петрограде, когда обнаружил пропажу воспоминаний, не чувствовал себя женатым. Теперь, выходит, и в самом деле не женат.

Осёкся. Естественно, продолжение в духе «теперь ты выходи за меня замуж» невозможно и не нужно обоим. «Ранее ты греховодила с женатым, теперь оба свободны» тоже не к месту.