"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Белолипецкая Алла - Страница 77

Митрофан Кузьмич повалился навзничь, и при этом падении Агриппина сумела-таки вывернуться из его рук и отпихнуть его от себя своим посохом. Так что дальнейший путь до порога – спиной по полу – кадавр проделал уже в одиночестве. Когда он проезжал мимо Иванушки, тот уловил шедший от жуткого существа запах сырой земли, затхлой воды и свернувшейся крови. Но ещё от него исходил почему-то отчётливый запах ладана.

Правда, в последнем Иванушка уверенности не испытывал. Его покойный батюшка выскочил за порог так быстро, что принюхиваться было некогда. И, едва очутившись на крыльце, кадавр тут же поднялся на ноги.

– Сейчас вернётся! – заполошно воскликнула Аглая Тихомирова, которая больше не лежала на полу – сидела, привалившись спиной к стене. – И всех нас прикончит.

Но, по счастью, жена священника ошиблась. Кадавр вскинул страшное своё лицо к небу, на котором уже начинали приступать серые полосы, предвещавшие приближение рассвета. А потом развернулся на босых пятках и помчал прочь: выскочил на улицу через открытую Иваном калитку, пробежал мимо испуганно заржавших лошадей, впряжённых в алтыновский экипаж, и скрылся во тьме.

Ещё ни разу в жизни Иван Алтынов не испытывал такого нежелания подниматься на свою голубятню, как в то утро. Отыскать сбежавшего кадавра ему так и не удалось, зато купеческому сыну открылся наконец весь ужас того замысла, который взлелеял и воплотил его дед – уже после собственной смерти. Дед, которому Иван теперь уж точно ничего не был должен. Но он ведь уже пообещал вчера, что раздаст своих голубей всем желающим. А купеческое слово крепче железа. Не сдержать его – позор.

И морщась от беспрерывного рокота в голове, Иван медленно, словно столетний старик, потащился к голубятне. Стояло раннее утро, траву густо покрывала роса, и от аромата спелых яблок захватывало дух, как на богослужении в храме по случаю праздника Преображения Господня.

Да, теперь Иван понимал всё. Кузьма Петрович всегда знал, кто убил его, не зря же говорят: мёртвые всеведущи. Но ему нужно было заманить Агриппину Федотову в город. Что он и сделал, каким-то способом надоумив своего внука, Ванятку на белой лошадке, отправить ту телеграмму матери, которая должна была прибыть в Живогорск с Агриппиной вместе. После чего Кузьма Петрович намеревался убить ведунью руками Митрофана Кузьмича. Для того он и обратил его в кадавра: знал, что обычный человек навредить Агриппине не сумеет. И ради своей мести Кузьма Алтынов не пощадил даже собственного сына. Как видно, оказывать ментальное воздействие купец-колдун мог только на тех, кого связывали с ним узы крови: на своих сыновей Митрофана и Валерьяна, на внука Ивана. Неясно было, только почему он собственными руками – точнее, одной, длиннейшей рукой – ведунью не прикончил?

Впрочем, Иван ведь не знал, где купец-колдун сейчас. И что сталось с ним после того, как Валерьян произнёс своё оборотное заклятие. Чтобы выяснить это, следовало как минимум вернуться на Духовской погост. А стоило Ивану только подумать о таком возвращении, как его голову раскалывал очередной взрыв чугунного рокота.

Купеческий сын так погрузился в свои невесёлые раздумья, что чуть было не наступил на Эрика Рыжего. Котофей больше не дрых возле кухонной печи: сидел посреди ведшей к голубятне садовой дорожки, обернув лапы пушистым хвостом.

– А вот и ты! – Иванушка даже сам не ожидал, что так обрадуется при виде рыжего зверя. – Иди сюда, разбойник! – И, склонившись над дорожкой, он протянул к котофею руку, намереваясь почесать ему за ушами.

Однако Эрик не подался в его сторону, как Иван ожидал – остался сидеть на месте. И глядел на хозяина так, словно прямо-таки жаждал на что-то ему намекнуть. А может быть, даже и не намекнуть – без обиняков указать. И купеческий сын, ещё ниже склонившись к коту, внезапно охнул и чуть было не свалился прямо к рыжим лапам: понял, что Эрик имел в виду, в упор глядя на него своими жёлтыми глазищами.

На садовой дорожке, которая оставалась такой же мягкой, как и тропка во дворе протоиерея Тихомирова, отпечатались следы босых мужских ног. И вели они к лесенке, которая не была приставлена к стене голубятни – валялась рядом в траве. Но уж это обстоятельство никак не могло обмануть купеческого сына.

Первым побуждением Ивана было схватить под мышку Эрика и рвануть отсюда прочь. Но его остановил даже не стыд – его остановило соображение насчёт отброшенной лестницы. Она не осталась стоять возле голубятни, и это ясно показывало: у того, кто её сбросил в траву, имелось намерение скрыть улики.

– Может статься, после рассвета он изменился… – едва слышно произнёс Иванушка, а потом велел Рыжему: – Беги домой, малыш! – И для вящего эффекта подтолкнул Эрика ладонью в упругий горячий бок.

Котофей словно бы понял хозяина: сорвался с места, вприпрыжку помчал к дверям кухни. А Иван Алтынов, переведя дух, осенил себя крёстным знамением.

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей… – начал он шёпотом произносить слова 50-го псалма, который так любила его нянюшка Мавра Игнатьевна.

И так, шепча их, приставил к стене голубятни лестницу и стал по ней взбираться.

Иван в первый момент решил: Эрик Рыжий всё-таки успел забраться на голубятню. И обошёлся с её обитателями так же, как тогда – в тот день, когда котофея едва не растерзали собаки, а Иванушка лишился переднего зуба. Слуховое окно голубятни было сейчас приоткрыто, и ветерок, проникавший из сада, гонял по полу туда-сюда целые заносы из птичьих перьев. А в распахнутых клетках не осталось ни единого живого голубя. В самих клетках и на полу возле них валялись одни только кровавые ошмётки мяса, облеплявшие тонкие птичьи косточки.

Ивана Алтынова замутило сильнее, чем давеча при виде живых мертвецов на Духовском погосте. И всё же, несмотря на это, невзирая на новый взрыв боли в голове, купеческий сын понял: Эрик уж точно не имел отношения к учинённой здесь расправе. Открыть клетки он ни за что не сумел бы.

– Но я не запер вчера клетку Горыныча! – вспомнил вдруг Иван.

Он резко развернулся в ту сторону, где находилась отдельная «квартира» его любимца, однако останков белого турмана внутри не увидел.

И тут вдруг до Иванушки донёсся голос:

– Прости, сынок, я не смог удержаться – такой меня обуял голод. Я понимал, что я делаю, но прекратить всё равно не мог.

Иван Алтынов очень медленно повернул голову. В том углу, где вчера ему померещились трёхмерные тени, теперь явственно темнела фигура человека. Обе его руки, соединённые в запястьях, словно бы что-то притягивало к вделанной в стену опустевшей птичьей клетке, что стояла рядом.

– Батюшка? – Иван ощутил, что губы его будто прихватило морозом. – Так вы всё-таки можете говорить?

Вопрос его, конечно, не имел смысла: голос отца он узнал мгновенно. Однако он слишком хорошо помнил, как вели себя восставшие покойники на Духовском погосте: издавали только свистящие звуки, напоминавшие затруднённое дыхание. Хотя, к примеру, с Кузьмой Петровичем всё обстояло иначе…

И Митрофан Кузьмич будто прочитал мысли своего сына, сказал:

– Ты ведь и сам уже понял: я обратился в кадавра не в результате чернокнижного колдовства Валерьяна, а из-за того, что в склепе меня укусил мой восставший из мёртвых отец. И он обещал, что я, претерпев преображение, смогу в будущем помочь своим внукам и правнукам. Солгал, быть может. Да и общался он со мной не при помощи речи: его голос будто звучал у меня в голове. Но я, уж точно, не похож на остальных. Тех, кто поднялся из могил. Хотя, покуда не взошло солнце, я мало от них отличался. Потому-то теперь я и привязал себя загодя к клетке: нашёл тут у тебя кусок какого-то вервия и затянул его зубами. Опасался, что после захода солнца снова потеряю над собой власть. Я знаю, что не только твоих голубей изничтожил. Я помню, что я сделал с доктором… И что намеревался сделать с тёщей священника.