Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич - Страница 68

– В общих чертах да. Ребята полагали, что никто не станет, спустя три дня, заботиться о них там. Я убеждал их, что, какими бы плохими ни были их родители, они всё же постараются сохранять тела до последнего. Но они отчего‑то были уверены в обратном.

– Да, вы были правы. Отчасти. Если бы в это дело не вмешались другие, то так бы, скорее всего, и вышло. Однако насчёт действия перехлёста они ошибаются. Их он просто убьёт, и они навечно останутся блуждать в виде призраков в этой тайге.

– Вот как? Вы в этом уверены?

– Да. Нисколько не сомневаюсь. Так где же сейчас дети?

– В надёжном месте. Аспирин у нас давно уже кончился. В последнее время дети пили отвар из коры ивы. О действии аспирина я узнал только от них. До этого никогда его не употреблял, но, как видите, продолжаю до сих пор пребывать в теле Джеймса. Они же рассказали мне и о вторичном перехлёсте.

– Значит, я правильно всё понимаю? Вы тоже оказались в чужом теле? Откуда вы? И как это случилось?

– Это долгая история.

– А мы куда‑то торопимся? До утра нас точно никто не станет здесь беспокоить.

– Ну хорошо, – сказал Джеймс. – В этом теле я оказался в результате того самого перехлёста. Его вызывает взрыв какого‑то модуля этих… рахов. Будь они неладны! После взрыва часть моего сознания осталась в моей родной временно́й линии. Не знаю, может, процентов десять или пятнадцать. Так эта часть и осталась там в виде того самого привидения, о котором вы упомянули. Остальное сознание переместилось в этого несчастного Джеймса.

Смутные предчувствия, пока ещё мало похожие на догадки, заставили моё сердце забиться чаще.

– А где это случилось? – спросил я.

– Что? Перехлёст?

– Да.

– В одном богом забытом местечке. Вряд ли его название вам о чём‑нибудь скажет. Это в лесу. Возле безымянного озера. Должна была состояться сделка между мной и рахами. Но что‑то пошло не так. И…

– Постойте! – воскликнул я. – И всё же как называлось то место?

– Глыбы.

И тут со мной произошло то, что и случается в таких ситуация с женщинами, подобными Эмме Редвуд, – я просто лишился чувств. Медленно съехал вдоль стены на пол, гулко ударившись головой о железные прутья.

И снова это видение… Только в этот раз более выпуклое и чёткое. Наконец‑то я смог различить все лица, всех четверых людей, с которыми я теперь оказался в одной комнате. Все мы сидели в странного вида креслах, установленных вокруг блестящего цилиндра. Этот цилиндр был метра полтора высотой и в диаметре не меньше четырёх. На плоской площадке цилиндра ослепительно ярко сияла сфера, похожая на шаровую молнию. Именно от её сияния все лица теперь я мог различить детально. Все эти люди были мне до боли знакомы, как и Илья, сидевший от меня слева. Помимо него, это Марина, мой отец и Ангелина. Все мы молчали и были сосредоточены, уставившись на светящуюся сферу. Потом быстро начал нарастать шум, и всё моё тело будто пронзили тысячи тонких игл. И я услышал голос отца, который меня звал.

– Алексей! – громко говорил он. – Алексей!

И только тогда я очнулся, обнаружив себя лежавшим по‑прежнему на каменном полу за решёткой.

– Алексей! – это продолжал окликать меня Джеймс, то есть, и теперь я знал это наверняка, мой пропавший отец.

– Отец, – ещё не до конца осознавая реальность, промолвил я.

– Что? – удивился Джеймс. – Что ты такое говоришь?

– Отец! – повторил я. – Это я, Алексей. Сын твой. И я тебя всё же нашёл.

В это время шум, начавшийся в моём видении, тоже как бы перешагнул границу и зазвучал за запертыми дверями «Стола личного задержания», как было написано на входе. И в этом гуле ярко выделялся знакомый мне женский голос, отдающий невообразимые в данной ситуации распоряжения.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – уже совсем рядом пробасил фельдфебель.

Зазвенела связка ключей, дверь отворилась, и в помещение ввалился Евдокимов, ведомый Ольгой в паре со своим псом. Лицо её разрумянилось от той страсти, с которой она раздавала приказы обескураженным и до чёртиков напуганным стражникам.

– Откройте сию же минуту, Евдокимов! – кричала она. – Да как вам только в голову такое пришло?! Ваше высочество, – обратилась она уже ко мне. – Не извольте беспокоиться. Эти недоумки за всё ответят. Ох, и сгною я тебя на каторге, фельдфебель!

– Вш… блг… дие, – только и мог, точно молитву, лепетать Евдокимов, трясущимися руками подбирая ключ к замку моей камеры. Лицо его было белее снега.

– И этого джентльмена тоже, – добавила Ольга, показывая на камеру моего отца.

– Сию же, вш… блг… дие. Виноват.

Я совершенно ничего не понимал, глядя на происходящее. А если учесть ещё и то, что пёс, встав на задние лапы, бегал по комнате со стеклянной банкой и складывал в неё разбега́вшихся из всех углов тараканов, то, сами понимаете, что я в этот момент мог думать обо всём этом.

Когда наши с отцом камеры были открыты, мы, молча повинуясь жестам Ольги, вышли вслед за ней из участка, под бессмысленными взглядами вытянувшихся в струну стражей и бессвязное бормотание сопроводившего нас до выхода Евдокимова с моим чемоданом в руке.

Глава 19. Мой личный ангел

Однако неожиданные повороты продолжились и теперь. Когда отворилась последняя дверь, за которой должен был открыться предутренний Ачинск, вместо положенных сумерек меня на пару секунд ослепил яркий свет. Я зажмурил глаза и прикрыл рукой лицо, но когда смог снова взглянуть, то оказался совершенно не там, где предполагал. Передо мной предстала до боли знакомая местность. Я за мгновение понял, где я. Это была дорога, ведущая из песчаного карьера в Подковы. На небе теперь светили звёзды, вдали виднелся единственный фонарь, освещавший фасад почты. Но я уже не был Эммой. Я был тем самым подростком Лёшей, а рядом со мной, держась за руку, шла такая же юная Марина, какой я запомнил её в тот вечер, когда мы возвращались из вагончика. Странное чувство тревоги и одновременно спокойствия сковало мои мысли. Я пытался осознать происходящее, но как‑то вяло, будто вовсе и не хотел ничего понимать. И всё же необходимость вернуть контроль над своей жизнью взяла верх.

– Так! – воскликнул наконец я. – Стоп!

Марина остановилась и насмешливо на меня посмотрела.

– Ничего не понимаю, – сказал я.

– Эх, Лёша, Лёша, – вздохнула моя внезапная спутница. – Очнись. Ку‑ку.

– Я не сдвинусь с этого места, – с обидой произнёс я, – пока ты не объяснишь, что здесь творится.

Марина молча показала пальцем за мою спину.

Я оглянулся.

Позади меня стоял Кутя с ручкой от чемодана в одной лапе и с банкой, набитой тараканами, в другой. Самого чемодана при этом я не увидел. В отличие от Марины, он смотрел на меня хмуро и осуждающе.

– Ага, – промолвил я. – И по‑твоему, это должно внести ясность? Я сплю? Меня уже нет в живых? У меня глюки? И где Ольга и мой отец?

– Нда… – протянула Марина. – Сиськи явно давят тебе на мозги. Мог бы ещё на пароме догадаться, кто такая Ольга.

– Так это… – я начал понемногу соображать. – Так это была ты? Но как? В тысяча девятьсот восьмом? А‑а‑а… Вот же я болван!

– Ну вот, – кивнула Марина. – Первый шаг к пониманию.

– Неужели… Неужели ты мой ангел?

– Подумать только, – развела руками Марина. – Представляешь, какая удача?

– Но как?

– Для этого мы и здесь. Помнишь этот вечер, когда мы возвращались с карьера?

– Разумеется, помню.

– А у́рахов, которые напугали меня возле вагончика?

– И их помню.

– Ты уехал. Настала осень. Холодная, с заморозками. Однажды я пошла сре́зать в огороде последнюю капусту. И обнаружила на грядке это вот существо, – Марина снова показала на Кутю. Мне почудилось, что тот улыбнулся.

– Бедненький, – продолжила Марина. – Он почти умирал. От холода и голода весь дрожал. Помедли я ещё хотя бы один день, то… Впрочем, всё обошлось. Я принесла его в дом. Отогрела. Пыталась кормить, но он только молоко пил, а от твёрдой пищи отказывался. И вообще странным каким‑то выглядел. Я только на пятый день догадалась, что он не совсем собака. Потому что он начал слегка светиться. Понимаешь? Когда мы видели у́рахов в карьере, самка была беременна. Это их щенок. Сами они, судя по всему, уже погибли, а малыш остался и смог добраться до моего огорода. Или они принесли его и оставили в капусте. Не знаю. Внешне Кутя был почти что собакой, даже желудок отчасти сформировался. И страха, как его родители, он не внушал, не питался отрицательными эмоциями и чужой болью. Эволюционировал до какого‑то нового вида.