Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич - Страница 64

Когда мы остались одни, Ольга с разбегу прыгнула на широченную кровать с балдахином и раскинула по сторонам руки. Следом за ней запрыгнул, виляя хвостом, и её пёс.

– Вау! – выкрикнула она. – Да что ты так напряглась? Расслабься. Поверь мне, мы на верном пути.

– Да как‑то не расслабляется, – негромко сказал я.

– Что?

– Не понимаю, – выразился я по‑другому, – для чего все эти сложности.

– Да мы могли бы прямо сейчас продолжить путь до Берлина. Но ты же не поверишь, что Кутя ведёт по верному следу. Так ведь?

– Пожалуй, так. Не хотелось бы терять время. Что если они изменили маршрут? Или вообще до сих пор находятся в Кёльне.

– Вот и я о том. Подожди. Вечером я добуду нужную информацию. Ещё раз поговорю с администратором, пообщаюсь с метрдотелем. Наши лица и, главное, наши кошельки должны им к этому времени примелькаться.

– Откуда у преподавателя из Мариинской гимназии столько свободных денег?

– Какая же ты всё‑таки подозрительная. – Ольга села в кровати и посмотрела на меня внимательно и в то же время игриво. – Если скажу, что в Лондон я ездила для оформления наследства, оставленного моей тётей, ты мне поверишь?

– Нет, – усмехнулся я.

– Вот!

Вечером Ольге действительно удалось достать необходимую мне информацию.

С радостным видом войдя в номер, она протянула мне листок бумаги, на котором чётким почерком были написаны пять имён: Долорес Доул, Кайл Кили, Лили Кросс, Ласло Батта и Джеймс Ламсли.

– Надеюсь, это именно те дети? – спросила Ольга.

– Да. А Джеймс Ламсли – тот доктор из «Дома королевы Виктории», который тоже исчез. Интересно… Документы детей оставались в деревне на момент моего отъезда. Выходит, им удалось каким‑то образом достать поддельные. Но в них они сохранили свои настоящие имена. Это должно о чём‑то говорить.

– И о чём же?

– Оставляли за собой хлебные крошки. Ну да, ну да.

«Очевидно, – подумал я уже про себя, – они полагали, будто тела детей после перехлёста останутся невредимы. И тогда им, настоящим Долли, Кайлу, Лили и Ласло придётся возвращаться назад в деревню. Либо самим, либо с помощью тех, кто, как они надеялись, отправится по их следу».

– С какой целью? – продолжала допытываться Ольга.

– Была надежда, – сказал я первое, что пришло в голову, – что, если их предприятие не удастся, то кто‑нибудь сможет их разыскать по этому следу.

– Так что же за предприятие? – со странной улыбкой на лице никак не успокаивалась со своим любопытством Ольга.

Я просто пожал плечами.

– Метрдотель говорит, – сказала она, – что дети вели себя вполне естественно. Не было похоже на то, что они едут на край света не по своей воле. Этот Джеймс выдавал себя за их дядю. Дескать, показывал своим племянникам мир.

– Я и не сомневаюсь, что их никто не неволил. Просто… Как же гладко у нас с вами всё складывается. Я с трудом могу поверить в такую удачу.

– До сих пор продолжаете сомневаться? Accade quello che Dio vuole, – добавила Ольга по‑итальянски. Это была пословица. В буквальном переводе – «происходит то, что угодно Богу». Похоже, что именно так всё и обстояло.

– Вы удовлетворены? – спросила Ольга, снимая с себя платье.

За окном уже потемнело. Время приближалось к полуночи, и нужно было впрямь подумать о сне.

– Я приму душ, – сказала она, – и спать. Устала неимоверно. Завтра с утра снова отправляемся в путь. И надеюсь, теперь нам не придётся задерживаться на остановках.

– Хорошо, – тихо промолвил я и облегчённо вздохнул.

Спать нам пришлось в одной кровати. Несмотря на дороговизну снятого номера, двух спален он всё же не предусматривал. По этому поводу ни Ольгой, ни мной не было высказано никаких возражений. Мне‑то, собственно, и возражать было нечему. Только не подумайте, что я грезил о чём‑то бо́льшем, чем просто сон. Нет. Я достаточно утомился, да и пуританский нрав Эммы всё равно не позволил бы мне насладиться близостью этой необычной и прекрасной женщины.

Ольга лежала, уткнувшись носом в моё плечо и смешно сопела, будто ребёнок. Между нами разместился Кутя, не сводивший с меня глаз. Может, он был не менее недоверчив к чужим людям, чем я. Мне всё время казалось, что сейчас он снова заговорит, как на пароме. Но он молчал.

Я медленно погружался в дрёму, когда вдруг всё в нашем номере исчезло, и вместо стен открылся со всех сторон бесконечный горизонт, над которым нависало низкое, в ярких звёздах небо. Потом мне почудился запах свежескошенной травы, и повсюду запорхали разноцветные бабочки, шелестя слегка светящимися во тьме крыльями. Наверное, подумалось мне, я уже сплю. Я снова обернулся на Ольгу. Она продолжала мирно сопеть. Странно. Неужели это происходило на самом деле? Я едва дышал от охватившего меня спокойствия, смешанного с восторгом. Мне не хотелось больше ни думать, ни сомневаться, ни гадать, что будет со мной завтра. Я стал частью происходящего. Почти такой же бабочкой в сонме других. И я порхал, порхал, порхал…

Когда я проснулся, Ольга была уже на ногах. Она игралась со своим псом.

В ту же секунду в дверь номера постучались, и молодой парень в красной ливрее торжественно ввёз тележку, заставленную блестящей посудой. Как оказалось, это был завтрак.

Я сходил умыться, оделся, и мы вместе молча позавтракали, планируя свои дальнейшие действия.

А дальше всё пошло, как по маслу. Данциг… Кёнигсберг… Санкт‑Петербург… Москва…

Кутя не ошибался. Для пущей уверенности мы ещё раз остановились на ночь в московской гостинице, к которой нас привела собака. Служащие отеля оказались не такими разговорчивыми, как в Кёльне, но всё же значительная сумма, предложенная всё той же Ольгой, несколько растопила их молчаливый холод.

Повсюду в центральной России чувствовалась какая‑то особая атмосфера. Люди, с которыми нам пришлось так или иначе общаться, казались настолько озабоченными и внутренне напряжёнными, что в конце концов, когда мы уже подъезжали к Томску, у меня совсем пропал былой оптимизм. Реформы, начавшиеся после революционных волнений, давали о себе знать. К тому же весной почти во всех центральных губерниях, включая Москву, произошло масштабное наводнение, последствия которого чувствовались до сих пор на каждом шагу.

Ольга как могла продолжала меня подбадривать. И я был безмерно ей благодарен. У меня даже закралась мысль о том, что она и есть тот ангел, о котором упоминал Илья. Однако в Томске она сошла, так и оставшись для меня полной загадкой. На прощание мы поцеловались и обменялись адреса́ми, по которым могли бы когда‑нибудь друг друга найти. Я‑то понимал, что её адрес вряд ли мне пригодится при любом раскладе. А уж Эмме он тем более не нужен – она была одиночкой и моего интереса к женскому обществу нисколько не разделяла.

Всю оставшуюся дорогу я только грустил и смотрел в окно, за которым бесконечной полосой тянулись однообразные пейзажи, от которых хоть и щемило сердце (всё же, как ни крути, это была привычная мне Россия), но которые только усугубляли тоску. На меня навалился настоящий британский сплин.

Одиннадцатого июня я наконец‑то добрался до Ачинска. В России это было двадцать девятое мая (там всё ещё жили по юлианскому календарю[11]), ровно тот день, когда Эмма прибыла в Баркингсайд, в деревню для девочек.

По лондонским меркам Ачинск представлял из себя большое село, застроенное рядами крепких деревянных срубов. Их было более пятисот, что говорило о довольно большой заселённости и по российским масштабам давало право Ачинску называться не просто городом, но городом со статусом окружного. Отсюда по «Обь‑Енисейскому каналу» отправлялись партии драгоценных металлов с енисейских приисков. Сюда же стекались при пересылке политические преступники со всех южных областей Российской империи. Помимо железнодорожного вокзала, от остальных похожих друг на друга построек отличались только четыре церкви, торговые лавки, гостиный двор и штук восемь заводов: кирпичные, кожевенные, пивоваренный и салотопённый. Были ещё двухэтажный кирпичный дом купца Михаила Круглихина, такой же двухэтажный – купца Григория Максимова, и через дорогу – его близнец, дом усадьбы Мокроусова. Разумеется, всех этих ачинских достопримечательностей я в первый день не увидел, занятый только двумя мыслями – о том, далеко ли отсюда дети, и о том, где можно передохнуть.