Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич - Страница 40

– А что случилось?

– Две девочки и два мальчика из «Джойси» пропали три дня тому назад.

– Вот как! – воскликнула Эмма.

– Полагаем, что решили сбежать. Такое, хоть и редко, но всё же случается в нашей деревне. Знаете, неблагополучные дети… Не всем по душе строгие правила, которые здесь царят. Кое‑кого тянет к прежней жизни. Правда, не в этом случае. Тут дело в чём‑то другом. Сбежали самые смышлёные из детей, которым в нашей деревне нравилось. Это я знаю точно. Шумиху мы поднимать не стали. Да полиции сейчас и не до нашей деревни. Олимпиада. Да ещё эта франко‑британская выставка. Патрули на всех улицах, следят за порядком и гоняют шпану. Надеемся, что дети вернутся, когда осознают, чего потеряли. К тому же у нас есть свои осведомители во всех подворотнях. Предыдущая воспитательница была уволена в связи со случившимся, потому мы вас и приняли в такой спешке. И ещё один врач исчез из нашего госпиталя, в тот же день, что и дети. Странно всё это. Так что будьте внимательны к тем, кто здесь остался. В «Киске» витают не самые лучшие настроения.

– Я вас поняла, миссис Элмсли, – с серьёзным видом кивнула Эмма.

– Сири. Зовите меня Сири, Эмма.

– Хорошо.

– Остальное, – заключила хозяйка, – вам расскажут уже завтра. А пока отдыхайте и знакомьтесь со здешними обитателями. И не спускайте с них глаз.

– Это разумеется, мэм. Простите… Сири.

Массив коттеджей выстроили подковой вокруг Детской Лужайки. «Киска» – дом под номером шестьдесят семь – стоял через проулок от верхнего окончания подковы, располагаясь напротив церкви. «Джойси» шёл под номером шестьдесят восемь, а «Синдал», соответственно, имел номер шестьдесят шесть.

В «Киске» после исчезновения двух девочек осталось двадцать воспитанниц, хотя, как правило, в каждом коттедже размещалось по двадцать пять человек.

Сам коттедж представлял из себя двухэтажное здание из светло‑коричневого кирпича, обычного для жилых лондонских построек. В здании имелось несколько спален, столовая, душевая и отдельная комната для воспитателя на втором этаже. Окна комнаты Эммы выходили на церковь, чему она была несказанно рада, поскольку истовую религиозность впитала ещё с молоком матери.

Эмма перекрестилась, про себя прочитала коротенькую молитву и открыла чемодан, чтобы переодеться в более удобное для теперешних обстоятельств платье.

Нужно было успеть до отбоя хотя бы мельком познакомиться с девочками, тем более, что физиология её уже требовала такого контакта.

Скинув с себя дорожное платье, успевшее пропитаться смогом и бензиновыми парами, она надела белую блузку и чёрную юбку, привела в порядок причёску и вышла в коридор, чувствуя, как снова превращается в вампирическое создание, изголодавшееся и жаждущее насытить свою врождённую тёмную сущность.

Глава 2. Илья

Впрочем, вы, наверное, успели подумать, что читаете какую‑то другую историю, а не ту, что началась когда‑то в Перволучинске. Спешу вас успокоить – это всё ещё я, Алексей Лазов, и моя история продолжается. А какое отношение имеет ко мне Эмма Редвуд, вы узнаете чуть позже.

А прежде всего хочу рассказать вам о нашей последней встрече с Мариной. Помните, она зашла ко мне в гости как раз в тот момент, когда я думал, какую судьбу себе выбрать – обыкновенного человека или прерывателя? Догадаться теперь не трудно – если бы я выбрал первое, то вряд ли снова взялся бы за воспоминания.

В тот раз мы просидели с Мариной до самого утра, расспрашивая друг друга о том, что происходило с нами все последние годы. Разговор будто бы вращался вокруг главного, о чём мы упомянуть так и не решились: я был слишком подавлен необходимостью выбирать между Мариной и открывшейся перспективой, она же, в свою очередь, вела себя причудливо и чересчур осторожно, словно хотела сообщить о чём‑то важном, но не могла. Нет, не о чувствах ко мне, которые и так были понятны и сквозили в каждом её взгляде и в каждом жесте. Что‑то другое сдерживало её былую открытость и бесшабашность глубоко внутри. Я предположил, что так проявилась её взрослость в этой реальности, в которой ей удалось вырваться из Подков и достичь поставленные перед собой цели. Такой она мне нравилась ничуть не меньше. Даже какая‑то загадка окутала её образ, которой не было ни в параллельной жизни, ни в юности её в здешнем прошлом.

На прощание, уже стоя на крыльце, мы всё же поцеловались – нежно, невесомо, точно встретились два ветерка и закружились в недолгом вихре. И она ушла, ни разу не обернувшись и не наметив для нас новой встречи. Лёгкий туман скрыл её фигуру, и я подумал, а не приснилось ли мне всё это – настолько призрачным показалась промелькнувшая незаметно ночь.

Слёзы наворачивались на глаза и безумно хотелось спать. Я так устал от постоянного напряжения и от необходимости взвешивать каждое из своих решений, медленно, день за днём двигаясь к обещанной встрече с Ильёй. Оставалось сделать последний шаг – сесть в «уазик» и поехать к указанному в объявлении месту. И этот шаг был для меня адски трудным. Будто неведомая сила, не желавшая этой встречи, собрала в кулак всю оставшуюся волю и обрушила её на меня, спутывая мои мысли, чувства и мышцы.

Я принял холодный душ, побрился, нагладил помятую форму, сел в машину и тронулся, аккуратно объезжая глубокие лужи, которые ещё вчера казались неодолимыми. «Уазик», пробуксовывая, фырча, воя и разбрызгивая вокруг себя слегка подсохшую грязь, упрямо продвигался вперёд.

– Давай, зверюга, – говорил я ему вслух, – не подведи.

И он не подвёл.

Однако будка, в которой в моих фантазиях должны были меня встретить, оказалась пуста. В ней, судя по всему, давно уже никто не дежурил. Целая ветка их ржавых рельсов с выдранными из‑под них шпалами упиралась в тупик, ограждённый такой же прогнившей шпалой в метре над землёй. Сквозь разбитое, закопчённое окно было видно чумазую штору, колыхаемую начавшим поддувать ветерком.

Я зашёл внутрь в не прикрытый ничем проём. Осмотрелся. Старый, колченогий стол, застеленный потрескавшейся клеёнкой; помятая эмалированная кружка, горлышко которой заросло паутиной. На стене – плакат в каком‑то революционном стиле, призывающий не ходить по железнодорожным путям. Обломки кирпичей и бетонной крошки на полу. В дальнем углу – непреложное доказательство запустения в виде засохших человеческих экскрементов, стеснительно укрытых обрывком пожелтевшей газеты. Я осмотрел даже потолок, выискивая хоть какой‑нибудь намёк на присутствие потайного входа, откуда вот‑вот должен появиться Илья. И только спустя минут пять смог осознать безнадёжную глупость своего положения. Как и Козырев, я отчего‑то поверил в собственную исключительность и внушил себе, что объявление в газете адресовано именно мне. Да кто я такой? С чего бы вдруг кому‑то делать из меня прерывателя? Ведь если рассудить здраво, то не особо много и пользы‑то было от моего участия в «деле о японских часах». Просто цепь удачных совпадений, когда в критическую минуту рядом всегда кто‑то оказывался, чтобы вытащить меня из безвыходной ситуации. Сам же я не проявил ни особенного ума, ни выдающегося геройства. Даже вон на зов Ракитова, догнавшего меня в лесу, вышел с поднятыми руками. Нет. Если кто и достоин быть прерывателем, то это Марина, которая в той реальности, где осталась наедине с «кровельщиком», потеряла из‑за меня последний шанс вырваться из Подков.

В эту минуту я уже не сумел сдержать слёз. Я понимаю, что вам, наверное, неприятно об этом слышать, что моё смятение не найдёт отголоска в ваших требовательных умах. Но что было, то было, и я не собираюсь строить из себя отчаянного парня, сметающего на своём пути все сомнения. Ну что ж… Всё справедливо: Марина всё потеряла там, а я отказался от всего здесь. И подело́м. Слишком много о себе возомнил. По крайней мере, живы остались и Игорь, и моя мама. И одного этого мне показалось более чем достаточно.

Я стряхнул с себя тяжёлые чувства, сел в «уазик» и поехал обратно.