Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич - Страница 10

Первым, что бросилось нам в глаза, когда мы с Анатолием Борисовичем спустились в подвал, было то, что труп, пролежавший в духоте почти сутки, не подавал никаких признаков разложения: кроме гари, не было других запахов, кожа на лице и на руках покойника казалась такой же, какой была и при жизни; кроме того, не наблюдалось даже окоченения. Борисыч с минуту провозился возле мужчины, пытаясь отыскать его пульс и уловить хотя бы малейшее дыхание. Дыра в голове никак не сочеталась с состоянием остальных частей тела. Да и сама она, как мне показалось, выглядела теперь чуть меньше. Возможно, подумал я, это со страху я вчера преувеличил её масштабы.

— Ты когда-нибудь видел такое? — посмотрел на меня снизу вверх Борисыч.

Его круглое лицо в круглых очках налилось краской и, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. Он громко и тяжело дышал, словно перед этим пробежал стометровку. В городе это его природное свойство всех раздражало. Борисычу даже выделили отдельный кабинет, чтобы не слышать его беспрерывного сопения и не бояться, глядя на него, что он того и гляди упадёт в обморок.

Я поёжился, стараясь отцепить прилипшую к вспотевшей спине рубашку.

— Да я не так много вообще покойников видел, — признался я.

— А это, Алексей, очень необычно. — Борисыч отчего-то усмехнулся и добавил: — Он как-то необычно лежал? Да, как будто его застрелили.

— Что?

— Касл, — пояснил он. — Фраза из фильма.

Я и забыл об этой его фишке. Миронов при каждой возможности начинал цитировать какие-нибудь книги, фильмы или высказывания великих людей. Большинство из источников, кроме Конфуция или Ошо, были мне неизвестны. Иногда я начинал сомневаться, что такие люди или фильмы вообще существуют, а не являются плодом мироновской фантазии.

— А по часам есть какие-нибудь мысли? — спросил я. — Ради них он и явился на почту.

— Вижу-вижу. Механизм ещё более необычный, чем состояние трупа. Тело мы сегодня же отправим судмедэксперту. Интересно, что он скажет. Я уже представляю его лицо, — Борисыч снова усмехнулся. — Надеюсь, личность хотя бы смогут установить. От неё и станем плясать дальше. Ты согласен?

— Само собой. Надо поднять архивы. Ведь ключи от ячеек не выдавались кому попало. За каждым ключом числился определённый владелец. Про часы больше нет никаких мыслей?

— Есть одна. — Борисыч поднялся во весь рост, задышал ещё чаще и, достав из кармана пузырёк с розовыми таблетками, положил одну из них в рот.

— Не пью больше, Алексей, — объяснил он. — Зашился. Пилюли вот ещё прописали.

— Давно?

— Со вчерашнего дня. Сразу, как ты позвонил и меня определили на это дело.

— Серьёзный шаг.

— Необходимый, Алексей. По-другому нельзя.

Было что-то в облике Анатолия Борисовича совершенно новое, чего раньше я в нём не замечал. Его полное тело с короткими ножками, казавшееся всегда смешным, теперь обрело какую-то особенную монументальность, какую-то медвежью стать, от которой веяло внутренней силой. Даже выражение лица изменилось — сделалось строже, воинственней и, несмотря на круглость, острее.

— В общем, — добавил он, — часики мы оставим себе. Ни к чему они этим балбесам. Попробуем попозже разобраться в их назначении. У тебя в отделе имеется сейф?

— Имеется.

— Вот туда их и определим. До склада вещдоков, я уверен, они не доедут. Кто-нибудь из у́харцев наверняка присвоит себе. И мы потеряем важную улику.

— Полагаете?

— Ты, Алексей, за год тут совсем, смотрю, одичал. Не представляешь, как изменились кадры. Старая школа канула в лету. Молодёжь думает только о том, как бы срубить деньжат. Ничего не боятся и ничем не брезгуют. Времена меняются, Алексей. И нам этих перемен уже не остановить. Ну, это всё лирика. Пойдём, что ли, попробуем найти вход к ячейкам. Больно уж механизм, насколько я понимаю, мудрёный. Хочется посмотреть изнутри.

Борисыч, сняв с руки покойника часы, сфотографировал его и направился к выходу. Я последовал за ним, удивляясь создавшемуся положению вещей: получалось, что я утаил палец, а Борисыч решил не палить перед городскими часы. Расследование с первых же шагов пошло по довольно замысловатой схеме.

В шесть утра Вера подошла к почте. Мы как раз к этому времени закончили все дела в подвале и вышли на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Правда, свежим его можно было назвать с большой натяжкой, поскольку духота продолжала царить повсюду.

Я познакомил Миронова с хозяйкой почты, и все вместе мы снова зашли внутрь.

— Нам бы доступ в депозитарий, — обратился к Вере Борисыч. — Туда, где находятся сами ячейки.

— Понимаю, — кивнула Вера. — Только ничем не могу помочь. Я не знаю, где туда вход.

— Это как?

— А вот так. Никогда этим никто не интересовался. Я и в подвал-то вчера впервые спустилась.

— Становится всё интересней, — проворчал Борисыч. — А план почты имеется?

— Должен иметься.

— Посмотрим?

— Пройдёмте в мой кабинет, — не без гордости предложила Вера.

В кабинете она порылась в столе, потом на полках, заставленных картонными коробками с кучей макулатуры. Не обнаружив нужной бумаги, она открыла железный ящик, бывший когда-то сейфом, а теперь служивший, видимо, хранилищем для не относящихся к работе вещей.

— Да вот же он, — воскликнула женщина. — И кто его сюда сунул? План почты, будьте любезны, — она протянула следователю листок формата А3.

Миронов стал внимательно его изучать, периодически угукая и кивая сам себе головой.

— Насколько я понимаю, — сказал наконец он, — из помещения с инженерными коммуникациями есть отдельная дверь в депозитарий. Пойдёмте.

Мы дошли до нужного места. Именно сюда заходили слесаря, о которых Вера упоминала ещё вчера утром.

Внутри небольшого зала тускло светила одна единственная лампочка, подвешенная к потолку на железном плафоне, похожем на широкополый головной убор — японский амигасу. Лабиринты труб, колёса больших и маленьких вентилей; зелёные шкафчики для одежды; стол с наваленными в беспорядке разводными ключами, отвёртками и мотками иссохшей до состояния пластмассы изоленты. Сюда явно никто не заходил уже много лет. Однако никакой двери, кроме той, через которую мы вошли, нигде не было.

— Поможешь мне, Алексей? — спросил Борисыч, направляясь к шкафам.

Мы довольно легко сдвинули их с места. За ними и отыскалась нужная нам дверь.

— Сезам, откройся, — промолвил Миронов, взмахнув руками.

— Что там? — Вера с любопытством выглянула из-за шкафов.

— Электронный кодовый замок, — ответил Борисыч. — Только не работающий, поскольку отключён от общей сети.

— В комнате выдачи надо включить питание, — сказал я. — Там есть отдельная кнопка. Депозитарий работает от собственного генератора.

— Будь добр, Алексей, сгоняй.

— А мне что? — спросила Вера, не увидев за шкафами ничего интересного. — Может, я это… уже пойду?

— Не торопитесь, Верочка, — улыбнулся Миронов. — Вы нам потребуетесь для работы в архиве.

— В каком архиве?

— В том, который хранит имена всех тех, кто пользовался когда-то депозитарием.

— Да вы что? — почти взмолилась Вера. — Это сколько бумаг-то!

— Много?

— Конечно. Анатолий Борисович. Товарищ… э-э…

— Капитан, если угодно, — подсказал Миронов.

— Товарищ капитан, вы уж, пожалуйста, без меня. Я вам открою архив. Вы там делайте, что хотите. А у меня фитофтора.

— Что, простите?

— Картошку копать надо. Фитофторой побило. Затрепало в последнее время так, что огородом нет сил заняться. Выкапывать надо. А то совсем пропадёт. Пощадите, Анатолий Борисович. А к обеду я как штык в отделение. Дам вам все показания.

— Точно все? — прищурился Борисыч.

— Ну… — Вера слегка замялась. — Те, что относятся ко вчерашнему инциденту.

— Ну хорошо, — согласился Миронов. — Давайте ключи. Фитофтора — это серьёзно.

Дослушав их диалог, я проводил Веру, запер изнутри почту, быстро сбегал в подвал, включил генератор и вернулся в слесарную.