Поручик Романов (СИ) - Градов Игорь - Страница 33

Возле моста вставали высокие огненно-черные земляные и бело-пенные водяные фонтаны — это КВ пытались накрыть понтоны фугасами. Но пока попасть у них не получалось — снаряды в основном ложились в реку. Дима открыл створку люка еще пошире, высунулся наполовину, взглянул направо, потом налево: бой на этой стороне реки, по сути, уже закончился, последние защитники переправы спешно отступали — вернее, в панике, без оглядки улепетывали в тыл. Их преследовали монгольские конники — рубили на полном скаку саблями и добивали.

К танку на взмыленной лошади подлетел есаул Евдокименко:

— Ну что, Дмитрий Михалыч, к реке? Будем взрывать понтоны?

— Лучше, Захар Прокопыч, сразу через мост, — предложил Димитрий, — давай прямо на ту сторону. Ударим по япошкам с тыла, поможем нашим. А то они, похоже, совсем там закопались…

На противоположном берегу шел напряженный, жаркий бой: гулко и часто рявкали пушки, захлебывались очередями пулеметы, слышались дружные винтовочные залпы, но никакого движения или отхода неприятеля не было. Броневой группе Горадзе, похоже, не удалось потеснить японцев, не говоря уже о том, чтобы прорвать оборону. Пехотные батальоны полковника Ямагата держались уверено, твердо, успешно отбивая атаки бронемобилей и яростные наскоки казачьей и монгольской кавалерии.

— Ладно, на ту сторону — так на ту сторону, — согласился Евдокименко и снова унесся к своим.

Дмитрий взялся за рычаги управления, надавил на педаль газа и направил своего раненного «Добрыню» к мосту. Понтоны, по идее, должные были выдержать — это же не средний «Илья Муромец» и не тяжелый «Князь Владимир», более легкая машина. Однако существовала другая опасность: если ему не удастся держать танк строго по центру понтонов, она может сползти на край и свалиться в воду. И тогда «Добрыня» погибнет. И он вместе с ним…

Но на помощь опять пришел Евдокименко — погнал своих ребят вперед, чтобы очистить понтоны от мертвых тел и разбитых повозок. Казаки на полном скаку вылетели на переправу и понеслись к левому берегу, за ними побежали спешившиеся кавалеристы, освобождая путь для танка. Деревянные двуколки, тела людей и лошадей они скидывали прямо в Халкин-гол, и река тут же уносила их вниз по течению, Кто-то из раненых солдат на мгновенье приходил в себя, барахтался, пытался даже плыть, но ледяная вода быстро делала свое дело — он вскоре захлебывался и тонул.

Вслед за казаками на переправу вполз и «Добрыня»: понтоны опасно заскрипели, просели, но, как и предполагал Романов, все-таки выдержали. Экипажи «Владимиров, к счастью, заметили переползающий через мост танк и прекратили обстрел, а то было бы крайне обидно угодить под свой, дружественный огонь и пойти ко дну. Дима очень медленно, осторожно повел стальную машину по переправе, старался держаться строго посередине. Один из казаков, соскочив с коня, побежал перед ним, показывая правильную дорогу. Несколько напряженных и очень опасных минут — и вот, наконец, 'Добрыня» достиг противоположного берега.

Ребята Евдокименко уже захватили небольшой плацдарм за понтонами и теперь расширяли его, отбрасывая неприятеля все дальше и дальше. Тут и там дело доходило до рукопашной, и сыны микадо, очень не любившие встречаться лицом к лицу с казаками (а тем более — с их штыками и шашками) постепенно отступали, пятились к своим.

Дима закончил переправу и вывел танк на небольшой холмик за рекой, остановился на короткое время, чтобы оценить обстановку. Он оказался в самом тылу японских позиций: слева в небольшой лощинке стояли несколько уже пустых грузовиков, там же было и несколько двуколок с боеприпасами, возле которых суетились японские солдаты. За шумом боя (артиллерийская пальба, частые взрывы, пулеметные и винтовочные выстрелы) они не услышали звука приближающего танка (или приняли его за шум очередного грузовика), а потому не проявили никакого беспокойства — все так же трудолюбиво, слажено, как муравьи, таскали и складывали в штабеля тяжелые ящики со снарядами и патронами.

С правой стороны от Димы начинались длинные окопы и транши, связанные между собой узкими, извилистыми ходами сообщений, виднелись многочисленные огневые точки и блиндажи — за три дня японцы успели основательно окопаться, зарылись в землю, что называется, по самые макушки и серьезно укрепились. Они ждали нашей атаки на свой плацдарм и хорошо к ней подготовились. «Вот здесь мы по вам и вдарим, — решил Романов, — но сначала нужно уничтожить технику. И еще — погромче пошуметь, нагнать на самураев страху…» И Дмитрий повернул машину налево — в лощинку.

Пехотинцы, таскавшие снарядные ящики, так были заняты своей работой, что заметили приближающийся российский танк в самый последний момент — когда тот уже подлетел к ним. Закричали, засуетились, замахали руками, бросились врассыпную… Романов повел «Добрыню» прямо на грузовики — протаранил один, задел боком и опрокинул второй, наехал на третий… Заодно раздавил и пару-тройку пустых двуколок — тоже полезно для дела. Солдаты открыли по нему беспорядочную винтовочную пальбу, пули гулко, противно защелкали по броне. Под японский огонь попали свои же грузовики, из пробитых бензобаков скоро потекло горючее, потом оно вспыхнуло, по сухой траве и бурой земле побежали тонкие огненные ручейки. «Пора убираться, — подумал Дима, — вот-вот загорятся ящики со снарядами, и тогда рванет так, что мало никому не покажется».

Глава 34

Глава тридцать четвертая

Романов развернул машину и вывел ее из лощинки, теперь его удар был направлен на пехоту, засевшую в окопах. Но прежде следовало помочь своим «Ратникам», подавить японскую артиллерию: несколько противотанковых пушек, стоявших на передовой, активно обстреливали российские броневики, пытающиеся прорваться по центру.

Одного быстрого взгляда Дмитрию хватило, чтобы понять: ротмистр Горадзе успешно довел свои бронемобили до цели, но атака, к сожалению, не удалась: из шести «Ратников» были подбиты и горели уже три — оба пушечных и один пулеметный. Остальные бронемашины все еще пытались драться, обстреливали засевших в обороне японцев из пулеметов, маневрировали, уклонялись от огня 37-мм противотанковых пушек, но существенно повлиять на ход сражения они, увы, уже не могли. Надо было дать им возможность выйти из боя и отступить в Хамардаб.

В принципе, ротмистр Горадзе выполнил свою задачу — отвлек японцев, что позволило его бронегруппе прорваться к переправе и захватить ее, теперь можно спокойно отходить к своим, но сделать это было непросто: броневики попали под слаженный, прицельный огонь 37-мм пушек, и у них не получалось выйти из-под обстрела. Дима решил, что нужно сначала подавить японские орудия, и только после этого — уходить с теми «Ратниками», которые еще остались. А Евдокименко с казаками уничтожит понтоны — или потопит их, или, что еще проще, просто отцепит друг от друга и пустит по реке. И нехай себе плывут, куда захотят…

В это время позади танка что-то тяжело и звучно грохнуло — это, судя по всему, начали взрываться ящики со снарядами. «Пора, — решил Дима и сам себе отдал команду:- Вперед, на врага!» «Добрыня» взревел, дернулся, заскрежетал гусеницами и устремился на японские пушки…

Романов зашел, как и собирался, с тыла и двинулся вдоль артиллерийских позиций, намереваясь вмять и подавить как можно больше вражеских орудий. Снова — суета, паника, испуганные крики солдат, попытки спешно развернуть пушки и открыть по российскому танку огонь… «Эх, жаль стрелка у меня нет, — с горечью подумал Дмитрий, — а то намолотили бы мы этих самураев еще больше!» Но Савинков по-прежнему был без сознания, безвольно сидел на своем месте, уронив голову на грудь. Так что рассчитывать приходилось только на себя — ну, и на своего верного «Добрыню», само собой.

А тот старался изо всех сил: грозно урчал, ревел, как зверь, и исправно давил гусеницами всё, что встречал на пути. И что попадало ему под гусеницы — без разницы, орудие это было или человек… 'Кто не спрятался, я не виноват! — повторял Дима про себя детскую считалочку, наблюдая за тем, как очередной расчет в ужасе бросается врассыпную при приближении его боевой машины. Наконец все позиции бытии тщательно проутюжены, люди — разогнаны, пушки -искорежены, вмяты в землю или раздавлены. Дело сделано, можно со спокойной совестью уходить.