Испытание. Цена любви. - Чардымова Ирина - Страница 4

Слова вылетали из меня потоком, как будто я боялась, что если не выскажу всё сразу, то не успею.

– Дочка, прости, что мы не смогли приехать, – начал папа, и по его голосу я сразу поняла, что у них что-то случилось.

Хоть папа и старался говорить уверенно, я слишком хорошо знала каждую интонацию его голоса. Он звучал как-то приглушённо, осторожно, словно боялся произнести что-то лишнее. Инстинктивно я чувствовала, что произошло что-то серьёзное, я буквально кожей ощущала витающую в воздухе беду. По спине тут же пробежал холодный озноб.

– Пап, что случилось? – прямо спросила я, стараясь держать голос под контролем.

– Доченька, ты только не волнуйся, – начал издалека он.

Но куда там?! Только от этих слов у меня сердце понеслось на галоп, готовое выскочить из груди и лететь к ним. В голове мгновенно пронеслись самые страшные сценарии.

– Пап, пожалуйста, говори прямо, – поторопила его я.

– Мама в больнице, – произнёс он, наконец. – Но ты не переживай, сейчас доктор осмотрит её, и мы приедем.

Мир вокруг меня словно замер. В ушах зазвенело, а перед глазами всё поплыло. Мама в больнице… Эти слова эхом отдавались в моей голове, каждый раз причиняя острую боль. Я опустилась на пуф в прихожей, чувствуя, как ноги подкашиваются.

– Что случилось? – едва выдавила я из себя, чувствуя, как сердце сжимается от подступающих слёз.

– Да ничего страшного, мы уже собирались выходить, а у неё голова закружилась. Видимо, давление упало, – рассказывал папа, старательно делая голос убедительным и спокойным.

Но я слишком хорошо его знала и даже на расстоянии чувствовала, как он расстроен и напуган. В его голосе слышались те самые нотки, которые появлялись у него пять лет назад, когда мы впервые услышали диагноз мамы. Я понимала, что он говорит далеко не всё, пытаясь меня оградить от полной правды, как всегда это делал.

– Папуль, я сейчас же приеду, – решительно ответила я, тем более что я и так собиралась это сделать.

– Нина, дочка, не надо, всё хорошо, – попытался возразить он, но я уже приняла решение.

– Пап, это не обсуждается, – твёрдо ответила я и, не дожидаясь его возражений, положила трубку.

Я сидела, уставившись в стену, и чувствовала, как по щекам катятся горячие слёзы. В голове пульсировала одна мысль: "Только не это… только не снова…"

– Ну что там? – спросила Римма, едва я положила трубку.

Она стояла рядом, молча слушая наш разговор.

– Маме стало плохо, – ответила я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – Я поеду.

– Так, я с тобой! – всё так же решительно заявила Римма.

– Но зачем? Я справлюсь! – попыталась возразить я, хотя внутри была благодарна ей за поддержку.

– Как ты там сказала? – подруга вопросительно посмотрела на меня, а затем повторила мои же слова. – Это даже не обсуждается! – и улыбнулась мне взглядом, полным поддержки и решимости. – Всё, идём!

Я понимала, что мой визит к родителям займёт гораздо больше времени, чем я планировала изначально. Поэтому решила собрать все необходимые вещи.

И пока я судорожно их собирала в сумку, руки продолжали дрожать. В голове крутились воспоминания о маме, причём не только радостные, но и те страшные месяцы, когда мы боролись с её болезнью. Как она лежала в больничной палате, такая маленькая и хрупкая под белыми простынями. Как теряла волосы после химиотерапии, но продолжала улыбаться мне и говорить, что всё будет хорошо. Как мы вместе радовались каждому хорошему анализу, каждой маленькой победе над болезнью.

Пять лет… Пять лет ремиссии, и мы уже почти поверили, что всё позади. Врачи говорили, что если болезнь не вернётся в течение пяти лет, то шансы на полное выздоровление очень высоки. И вот сейчас, когда до заветной даты оставались считанные месяцы…

– Нина, ты готова? – спросила Римма, прервав мои страшные мысли.

– Да, иду! – ответила я, застёгивая сумку.

Всю дорогу, пока мы ехали, я думала о маме и боялась того, что болезнь вернулась после пяти лет ремиссии. В памяти всплывали её слова, которые она говорила мне во время лечения: «Ниночка, я буду бороться ради тебя, ради того, чтобы увидеть твоих детей, ради того, чтобы быть рядом».

Мама… моя любимая мамочка. Женщина, которая подарила мне жизнь, которая всегда верила в меня больше, чем я сама в себя. Которая поддерживала каждое моё решение, даже когда не была с ним согласна.

Я вспоминала её руки, тёплые, нежные, всегда готовые утешить. Её голос, напевающий мне колыбельные, когда я была маленькой, и тот же голос, твёрдо говорящий мне во взрослом возрасте: «Ты сильная, дочка, ты даже сама не знаешь, насколько ты сильная!»

Я вспомнила её смех, звонкий, искренний, заразительный. Как она радовалась простым вещам: первому снегу, запаху свежего хлеба, моим редким визитам домой.

– Всё будет хорошо, – тихо сказала Римма, положив руку мне на плечо, когда заметила, что по моим щекам снова потекли слёзы. – Твоя мама сильная женщина. Помнишь, как она боролась в прошлый раз?

– Помню, – прошептала я, сжимая её руку. – Но мне так страшно, Римм. Мне очень страшно.

– Всё будет хорошо. – Произнесла Римма, сжимая мою руку.

И как же мне хотелось в это верить!

***

Глава 5

Нина

Когда мы с Риммой приехали в мой родной город, было уже очень поздно. Густые сумерки окутывали знакомые улицы, уличные фонари один за другим зажигались жёлтыми огоньками, разгоняя предвечернюю темноту.

Поэтому в больницу я не поехала, прекрасно понимая, что в такое время меня туда просто не пустят. Да и папа наверняка уже дома, а возможно, и мама тоже. Я всё ещё отчаянно тешила себя призрачными надеждами, что ничего страшного не случилось, что мои панические страхи лишь основаны на том кошмаре, что произошёл с мамой семь лет назад. Тогда я тоже примчалась домой, охваченная ужасом от телефонного звонка папы…

– В наших окнах свет горит, – с облегчением произнесла я, когда мы с подругой подошли к знакомому пятиэтажному дому из кирпича.

Окна нашей квартиры на третьем этаже действительно светились тёплым жёлтым светом, и это вселяло в меня робкую надежду.

– Ну, вот видишь, а ты всю дорогу переживала, – ободряюще улыбнулась мне Римма, но в её глазах всё равно читалось беспокойство.

Не теряя даром ни секунды, я стремительно вошла в подъезд, знакомый мне с детства. На одном дыхании, перепрыгивая через ступеньки, я поднялась на третий этаж, и сердце моё колотилось так сильно, что, казалось, готово было выскочить из груди.

Но не успела я даже приблизиться к двери и нажать на звонок, как дверь неожиданно открылась, и на пороге показалась наша соседка Алевтина Петровна. Её обычно аккуратно уложенные седые волосы были растрёпаны, глаза покраснели от слёз, а на лице читалась такая тревога, что у меня внутри всё оборвалось.

– Ой, Ниночка, как хорошо, что ты наконец-то приехала, – взволнованно произнесла она дрожащим голосом, и по искажённому горем выражению её доброго, морщинистого лица я сразу же поняла, что произошло что-то действительно страшное. Что-то такое, что перевернёт мою жизнь навсегда.

Алевтина Петровна была нашей соседкой с самого первого дня, как мои родители поселились в этой квартире почти тридцать лет назад. С тех пор она стала не просто соседкой, а настоящим членом нашей семьи, маминой лучшей подругой и надёжной опорой. Эта добрейшая женщина была с нами и тогда, когда мама тяжело болела. Именно она самоотверженно присматривала за мамой в те дни, когда мы с папой вынуждены были работать, а маму временно отпускали из больницы домой на поправку.

– Алевтина Петровна, что случилось? – испуганно спросила я, хватая её за дрожащие руки.

В горле встал ком, а голос предательски дрожал.

– Что-то с мамой? Скажите же, наконец! – крикнула я, понимая, что не могу больше находиться в этом мучительном неведении.

– Ой, девочка моя, – покачала головой женщина, утирая слёзы. – Да плохо ей стало сегодня днём, очень плохо. Твой папа сразу же скорую вызвал, и её увезли в реанимацию, – коротко, но с болью в голосе пересказала она случившееся.