Вне сценария: Чужой канон (СИ) - "Kanon_Off" - Страница 5

— Ник! — неожиданно заорал сверху Барни, топая протезом по полу. — Вставай, твою мать! Трубы в сортире опять рванули, ты мне нужен сейчас же!

Обычный вторник. Еще один день, чтобы притворяться, что меня не существует. Я натянул кроссовки и пошел наверх.

Трубы в «Адской Кухне» — это не просто железо, это гнилые вены старого города, которые забиты ржавчиной, жиром и грехами прошлых десятилетий. Когда в сортире у Барни рвануло, вонь поднялась такая, что даже у привычных ко всему завсегдатаев слезились глаза.

Я стоял по щиколотку в мутной, вонючей жиже, освещая этот филиал ада старым фонариком. Проблема была в главном стояке: старый чугунный хомут лопнул, и теперь оттуда хлестало так, будто дом решил опорожнить свой кишечник прямо мне в лицо.

— Ну что там, Ник? — Барни стоял на верхней ступеньке лестницы, прикрывая нос платком. — Сделаешь или мне вызывать этих грабителей из городской службы, которые сдерут с меня как за новый «Кадиллак»?

— Сделаю, — буркнул я.

Нужно было наложить заплатку и стянуть её новым хомутом, но резьбу на трубе повело, а сам металл превратился в труху. В обычном состоянии здесь потребовалась бы сварка, бригада слесарей и пара часов мата. Я посмотрел на массивный разводной ключ, который весил добрых пять килограммов, и понял, что если буду работать как человек, мы утонем.

Я обхватил трубу ладонью. Чугун под пальцами ощущался мягким, как мокрый картон. Я не просто тянул — я чувствовал, как сила внутри рук стабилизирует металл, заставляя его подчиниться. Осторожно, на миллиметр, я начал выравнивать деформированный участок, сдавливая его так, чтобы края сошлись. Металл жалобно скрипнул, сопротивляясь. Я затянул болты на новом хомуте пальцами, просто имитируя работу ключом, но на самом деле я впрессовывал сталь в сталь. Когда я закончил, течь прекратилась. Труба в месте зажима стала чуть тоньше — я переборщил с давлением, — но держала намертво.

Выбравшись наверх, я вытирал руки ветошью, чувствуя, как от меня несет сточной канавой и старой медью. Барни посмотрел на результат, потом на мой невозмутимый вид, и подозрительно прищурился.

— Быстро ты. У тебя там что, гидравлика в руках спрятана?

— Просто техника, — ответил я, не глядя ему в глаза.

Барни хмыкнул, достал из кармана фартука тугую пачку купюр и отсчитал несколько двадцаток. Положил их на липкую стойку, но не спешил убирать руку.

— Слушай, Ник. Ты парень работящий, претензий нет. Но ты выглядишь так, будто тебя только что выкопали из братской могилы. Твоя футболка скоро сама пойдет сдаваться в прачечную, а кроссовки… — он брезгливо кивнул на мои секонд-хендовские обноски, пропитанные канализационной водой. — В таком виде ты пугаешь последних приличных алкашей.

Я посмотрел на себя в мутное зеркало за стойкой. Обрывок серой ткани вместо майки, штаны в пятнах мазута и лицо человека, который забыл, как выглядит солнечный свет. Барни был прав — я выглядел не как «тихий сосед», а как подозрительный бродяга, на которого первый же встречный коп захочет нацепить наручники просто для профилактики.

— На, возьми, — он добавил к стопке еще сотню. — Это аванс. Сходи в «Мэйсис» или куда там сейчас ходят люди, у которых есть лишняя хромосома. Купи себе нормальные шмотки. Джинсы, куртку, что-то человеческое. Чтобы я не ждал проверки от санэпидемстанции каждый раз, когда ты выходишь в зал.

— Спасибо, — я взял деньги. Они были влажными от его потных рук, но это были первые деньги, которые я планировал потратить не на выживание, а на маскировку.

Нью-Йорк встретил меня привычным шумом. Я шел по Бродвею, стараясь держаться в тени, но даже здесь мой вид заставлял людей инстинктивно обходить меня по широкой дуге.

Магазин, который я выбрал, был обычным стоком — шумным, набитым вешалками и запахом нового трикотажа. Я быстро накидал в корзину то, что не бросалось в глаза: пара черных худи с глубокими капюшонами (лучший способ спрятать лицо от камер), плотные темно-синие джинсы и кожаная куртка, простая, как кирпич.

Настоящая проблема возникла у полки с обувью. Я взял в руки тяжелые кожаные ботинки — не берцы, но что-то крепкое, с толстой подошвой. Надавил на носок, проверяя прочность, и едва не проткнул кожу большим пальцем. Пришлось напомнить себе: аккуратно, Влад. Всё здесь сделано из бумаги. Всё здесь — хрупкое.

В примерочной, стаскивая с себя вонючую стройкой одежду, я на секунду замер перед зеркалом. Тело под тусклым светом ламп выглядело чужим. Мышцы стали какими-то слишком четкими, рельефными, кожа казалась плотной, почти сияющей изнутри. Ни одного шрама от осколков. Ни одного следа от той жизни, где я был просто мясом в траншее.

Я натянул новые джинсы — они сидели идеально, но я чувствовал, как ткань натягивается на бедрах, угрожая лопнуть при любом резком движении. Худи скрыло торс, а куртка добавила веса и привычной жесткости в плечах.

Выйдя из магазина, я закинул пакет со старым шмотьем в ближайший мусорный бак. Теперь я выглядел как типичный житель большого города — хмурый парень в черном, один из миллионов. Пыль на обочине стала чуть чище, но осталась пылью.

Я шел обратно в сторону Адской Кухни, чувствуя, как новые ботинки уверенно вгрызаются в асфальт. В кармане куртки лежали остатки денег и та самая тетрадь.

Проходя мимо очередной витрины с телевизорами, я увидел экстренный выпуск новостей. Очередной заголовок про Лигу Справедливости, очередные кадры с летящими фигурами. Я даже не замедлил шаг.

Моя война с трубами была выиграна. Теперь оставалось понять, сколько еще я смогу притворяться деталью, прежде чем механизм пойдет вразнос.

Глава 4. "Диана и бытовые проблемы"

Нью-Йорк — город, который никогда не затыкается. Он постоянно орёт, гремит металлом по металлу, мигает неоном прямо в зрачки и лезет под кожу своим липким воздухом. Он как старый сосед-алкаш за стеной: вечно живой, вечно мешающий, вонючий, но если вдруг он на секунду замолкнет — станет по-настоящему страшно. Здесь даже тишина звучит подозрительно, как затянувшаяся пауза перед дракой в тёмной подворотне.

Прошла неделя после той истории с трубами. Неделя без катастроф, без чудес и без пафосных богов в дверях. Я всё ещё работал у Барни. Драил стойку до состояния «зеркало для неудачников», пока тряпка не начинала скрипеть по дереву, выносил тяжелые баки с битым стеклом и мусором, таскал ящики с пивом, которые почему-то всегда казались тяжелее именно под конец смены, когда в баре становилось дымно. Ничего героического. Обычная грязная рутина, от которой к вечеру приятно ноют плечи, а мысли превращаются в вязкую, спокойную кашу.

Капюшон худи я почти не снимал — старая привычка прятать лицо стала второй натурой. Новые джинсы быстро потеряли свой магазинный лоск, обросли парой пятен от машинного масла и начали выглядеть так, будто у них тоже есть какое-то прошлое. Ботинки окончательно притёрлись к асфальту, и это было чертовски приятно: они не скользили на пролитом пиве, не скрипели и вообще не привлекали лишнего внимания. Именно так и было нужно. Я выглядел как человек, которого никто не запомнит через пять минут после встречи. В Нью-Йорке это почти суперспособность — быть фоновым шумом.

Барни бурчал за стойкой с утра до самого закрытия. Иногда мне казалось, что он бурчит даже тогда, когда в баре никого не было и свет уже был притушен — просто чтобы не забыть, как это делается, или чтобы разогнать застоявшийся воздух.

— Если этот комитет в телевизоре ещё раз скажет слово «этика», — ворчал он, свирепо тыкая пальцем в экран старого «Зенита», — я начну брать с них налог за каждое умное слово. Разорились бы за один вечер, умники хреновы.

Телевизор под потолком вечно бормотал что-то про моральную ответственность людей в броне и новые санкции для тех, кто летает без разрешения. Эксперты с холеными, сытыми рожами всерьез спорили, кто должен платить по счетам, когда полквартала превращается в щебень во имя спасения человечества. Я слушал это всё вполуха, ориентируясь больше по интонациям, чем по словам. Гнев, оправдания, ложь — эти звуки везде одинаковые, на любом языке.