Вне сценария: Чужой канон (СИ) - "Kanon_Off" - Страница 1

Kanon_Off

«Вне сценария: Чужой канон»

Глава 1. Сыворотка Z

— Двигай, Владос, сука, двигай! — Макс хрипел, захлебываясь матом и кашлем.

Он тащил меня за лямку разгрузки, рывками, упираясь сапогами в размокшие стенки траншеи. Его лицо было серой маской из грязи, только зубы скалились в каком-то животном оскале. Сверху накрывало так, что воздух казался твердым — прилёт за прилётом, 120-е мины долбили в шахматном порядке. Земля не просто дрожала, она ходила ходуном под нами.

— Макс, нога… — выдохнул я, пытаясь зацепиться здоровой рукой за выступ. — Не идет, сука…

— Заткнись! Переставляй, вторую! — он дернул меня так, что шея хрустнула. — Еще немного. Давай, Владос, еще чуть-чуть…

Раскатистый, сухой «выход» совсем рядом, а через секунду прилет… мир просто вывернуло наизнанку. Нас подкинуло, перекрутило в воздухе и впечатало в борт сгоревшей «коробочки». В ушах встал сплошной, плотный звон.

Я открыл глаза и увидел его. Макс лежал прямо на мне, придавив своей массой. Каска слетела, обнажив бритый затылок. Из распоротого горла густая, почти черная кровь хлестала мне прямо в лицо, заливая глаза, затекая в рот. Она была соленой, липкой и невыносимо горячей.

— Братан, ээй… — я попытался оттолкнуть его, но руки были как ватные.

Он смотрел на меня. Взгляд был уже не безумный, а какой-то пустой, остекленевший. Он пытался вдохнуть, губы шевелились, выталкивая кровавую пену, но вместо слов был только жуткий, свистящий хрип — осколок прошил гортань насквозь. Макс дернулся в последний раз, его пальцы судорожно впились в мой рукав и обмякли. Он просто затих, завалившись всем мертвым весом мне на грудь.

И именно в этот момент я почувствовал её.

Боль была единственным, что имело смысл. Честная. Пульсирующая. Она держала меня в реальности крепче любого паспорта. Пока она была — я понимал, что я еще здесь, а не растворился в этой проклятой серой жиже из грязи, пороха и говна.

Пуля, дура — рыскучая, подлая сука — вошла в колено и превратила сустав в крошево. Эта тупая резь не давала мне окончательно отъехать. Моё личное доказательство, что я ещё живой.

Вокруг — липкий запах чернозёма, мазута и соляры. Дождь месил глину с кровью. Я до сих пор помню свои пальцы: чёрные от копоти, скользкие от юшки Макса и от какой-то упрямой, дебильной надежды, когда я пытался заткнуть дыру в штанах штатным жгутом, который дубел на холоде.

Кровь уходила в землю толчками, горячая, почти черная в свете ракет. Земля жрала её охотно, причмокивая. Вместе с этой жижей из меня по капле уходил свет.

Последняя мысль была простой и тупой, как удар прикладом в зубы: только бы не в плен. Хоть на куски, хоть в фарш — только не туда. Лучше сдохнуть здесь, в этом чернозёме, пока он еще теплый от моей крови.

А потом мир просто выключился. Без предупреждения. Без титров. Щёлк — и всё. Абсолютный ноль.

Очнулся я уже в другом режиме.

Ни мата санитаров, ни вони немытых тел в госпитале, ни привычного скрипа ржавой каталки. Стояла такая стерильная, мать её, тишина, что в ушах начало звенеть от избыточного давления. Свет был везде — не из ламп, не из окон, он шел отовсюду сразу. Ровный, дорогой, «мертвый» белый свет, от которого глазные яблоки начинали зудеть внутри орбит.

В затылке сверлил тонкий, высокочастотный гул, будто мне в череп засунули стоматологический бор и начали медленно, со смаком, вскрывать кость.

— Да что за… — я попытался дёрнуться, чтобы сбросить этот морок.

Тело ответило такой тяжестью, будто меня живьем закатали в асфальт. Каждое микродвижение — словно я лежал на дне океана под слоем жидкого свинца. Колено… я же четко помню, как оно лопнуло там, в грязи. Хрустнуло, как сухая ветка на морозе. Я физически ощущал, как обломки костей трутся друг о друга.

А сейчас под бинтами вместо боли было движение.

Это не было заживлением в привычном смысле. Организм не латал себя — он перестраивался. Я чувствовал, как внутри раздробленного сустава что-то живое и холодное перемалывает осколки костей, превращая их в пыль, а на их месте выстраивает новую, неестественно плотную структуру. Это был звук мелкого гравия, перетираемого в жерновах, только этот звук шел изнутри моей собственной ноги. Казалось, если я сейчас вскрою бинты, то увижу там не мясо, а шевелящийся клубок белесых червей или нано-нитей, которые сшивают меня заново, игнорируя биологию. Каждая клетка орала от этого чужеродного вторжения, а я мог только лежать и слушать, как мой собственный скелет становится мне чужим.

Возникло мерзкое, тошнотворное ощущение, что я перестал быть органикой. Что я теперь — запчасть на стенде, которую какой-то криворукий мастер решил проапгрейдить.

— He’s awake. Check the vitals.

Голос прозвучал как удар хлыстом. Сухой, наждачный. Английский.

Я дёрнулся, и в висках словно взорвались петарды. Цвета поплыли, а звук стал таким громким, что я услышал, как шуршит халат этого врача о его же штаны.

— Чё?.. Эй! Вы кто нахер такие?! — я попытался заорать, но из горла вылетел какой-то нечеловеческий хрип, похожий на скрежет металла по стеклу.

В палату зашёл седой тип. Лицо лощеное, холеное, морщины глубокие, как траншеи, но идеально симметричные. Белый халат резал глаза своей чистотой. На груди эмблема: Presbyterian Hospital of NY.

— Нью-Йорк?.. — я выдавил это слово, и оно показалось мне самым абсурдным сочетанием звуков во вселенной. — Вы издеваетесь? Какой, нахер, Нью-Йорк?!

Я рванулся приподняться, забыв про всё. Мышцы отозвались странным, пугающим гулом, как трансформаторная будка. Но тело осталось лежать. Я был заперт в собственном мясе.

— Where am I?! — рявкнул я так, что у девки-ассистентки за его спиной планшет едва не вылетел из рук.

Врач улыбнулся. Аккуратно так, профессионально. Как улыбаются неизлечимо больным или породистым собакам перед уколом. Начал что-то втирать, быстро, глотая слова. Я ловил только куски, которые не лезли в голову: battlefield rescue, experimental surgery, unidentified donor.

— Донор? — я хрипло заржал, чувствуя, как по подбородку течет липкая слюна. — Вы меня на разборку пустили, суки? Прямо с передка вывезли, чтобы органы продать?

Он молча поднял пустой пакет из-под плазмы. На нем не было ни одной официальной печати. Только корявая наклейка с какими-то зубодробительными формулами и жирная чёрная метка в углу. Символ смерти или знак качества для тех, кто закупается в «тёмной» сети.

Врач повернулся к девке и, явно решив, что я в бреду и ничего не соображаю, быстро бросил:

— The Z-serum worked. That General… his DNA is stable in the subject. We used the Zod-derived sample.

— Что за Зод?! — Вы чё, совсем там ахирели сссуки в своем Нью-Йорке?!

Слово «Зод» упало в память, как раскаленный кусок урана. Я не знал, кто это, но у меня волосы на загривке дыбом встали. Так произносят имена демонов или химического оружия массового поражения. Но что то в голове отдавало тем что имя мне все же знакомо.

Ночь стала филиалом ада на земле.

Когда свет в коридоре притушили, Тишина исчезла первой. Она не просто ушла, она взорвалась. Я слышал, как в соседнем крыле, за тремя слоями бетона, капает кран — каждый удар капли о фаянс отзывался в моем мозгу выстрелом из «мелкашки». Звуки не наслаивались друг на друга, они шли отдельными, четкими потоками. Я различал шелест вентиляции, гул лифтовых шахт, которые вибрировали, как гигантские камертоны, и даже шорох чешуек кожи, когда спящий в другом конце коридора пациент ворочался во сне. Город снаружи не просто гудел — он выл. Я слышал треск неоновых вывесок, который ощущался как электрические разряды прямо на кончике языка. Мой слух превратился в радар, который забыли откалибровать, и теперь он транслировал мне весь мусор этого грёбаного мегаполиса прямо в центр принятия решений.