Портрет Дориана Грея - Уайльд Оскар - Страница 9

– Я могу рассказать тебе все, что написано в Синей книге[11], Гарри, хотя в наше время там пишут полнейшую чепуху. Когда я состоял на дипломатической службе, дела шли намного лучше. Говорят, теперь туда назначают по результатам экзамена. Так чего ж еще ждать? Экзамен, сэр, – это одна сплошная болтовня. Если человек джентльмен, он и так знает достаточно, а если нет, то все его знания идут во вред.

– Мистера Дориана Грея нет в Синей книге, дядя Джордж, – лениво протянул лорд Генри.

– Мистера Дориана Грея? Кто он такой? – спросил лорд Фермор, сдвинув седые косматые брови.

– Вот это я и пришел узнать, дядя Джордж. Вернее, я знаю, кто он такой. Он последний внук лорда Келсо. Его мать происходила из семьи Девероу, леди Маргарет Девероу. Расскажите мне о его матери. Какая она была? За кого вышла замуж? В свое время вы знали почти всех, а следовательно, наверняка с ней встречались. Меня сейчас очень интересует мистер Грей. Мы только что познакомились.

– Внук Келсо! – воскликнул старый джентльмен. – Внук Келсо!.. Как же, как же!.. Я хорошо знал его мать. Кажется, даже присутствовал на ее крестинах. Маргарет Девероу была поразительно красивой девушкой. Все мужчины с ума сошли, сэр, когда она сбежала с тем пареньком без гроша за душой, без положения в обществе, каким-то младшим офицером вроде бы из пехотного полка. Такое не забудешь! Я все помню, точно это было вчера. Беднягу убили на дуэли в Спа всего через несколько месяцев после свадьбы. Препоганая история. Говорили, что Келсо нанял какого-то гнусного авантюриста, проходимца-бельгийца, чтобы тот прилюдно оскорбил его зятя. Заплатил ему, сэр, хорошо заплатил. И этот бельгиец насадил паренька на шпагу, как голубя на вертел. Дело замяли, но, ей-богу, потом в клубе Келсо долго ел свой бифштекс в одиночестве. Дочь он вернул домой. Мне рассказывали, что с тех пор она больше никогда с ним не разговаривала. Да, дрянное это было дело. Девушка тоже умерла. Через год. Выходит, остался сын, да? Об этом я позабыл. Каков же он теперь? Если пошел в мать, то должен быть прехорошенький.

– Он очень красив, – ответил лорд Генри.

– Надеюсь, парень попадет в надежные руки, – продолжал старик. – У него должно быть приличное наследство, если Келсо повел себя с ним по совести. У его матери тоже было большое состояние. Ей от деда досталось поместье Сэлби. Дед ненавидел Келсо, считал его скрягой. И правильно делал. Однажды в мою бытность в Мадриде туда приехал Келсо. И я из-за него, ей-богу, горел со стыда. Королева не раз спрашивала меня, кто этот английский аристократ, который вечно торгуется с извозчиком. Да уж, подняли они его там на смех. Я месяц не осмеливался показаться при дворе. Надеюсь, он отнесся к внуку лучше, чем к кучерам.

– Не знаю, – ответил лорд Генри. – Думаю, мальчик будет при деньгах. Пока он несовершеннолетний. Владеет Сэлби. Это я знаю от него. Так что же… его мать действительно была очень красивой?

– Маргарет Девероу была одним из прекраснейших созданий, каких мне довелось видеть в жизни, Гарри. Как ее угораздило так поступить, ума не приложу. Она могла выйти за кого угодно. Карлингтон сходил по ней с ума. Впрочем, она была натурой романтической. У них в семье все женщины такие. Мужчины никуда не годились, но женщины были потрясающие. Карлингтон умолял ее на коленях. Сам мне рассказывал. Но она только смеялась. А в Карлингтона тогда были влюблены все девушки Лондона. Кстати, Гарри, по поводу бестолковых браков. Что за вздор рассказывает твой отец, будто Дартмур собрался жениться на американке? Выходит, английские девушки для него недостаточно хороши?

– Нынче в моде жениться на американках, дядя Джордж.

– Я ставлю на англичанок, даже если против них весь мир, Гарри! – заявил лорд Фермор, стукнув кулаком по столу.

– Но на американок ставки выше.

– Говорят, они долго не выдерживают, – проворчал дядюшка.

– Они плохо переносят длительную помолвку, но хороши в скачках с препятствиями. Преодолевают на лету. Не думаю, что у Дартмура есть шанс спастись.

– Из какой она семьи? – пробурчал старый джентльмен. – Да и вообще, семья-то имеется?

Лорд Генри покачал головой.

– Американки так же ловко умеют скрывать свою семью, как англичанки – свое прошлое, – ответил он, поднимаясь, чтобы уйти.

– Заготовители свинины, наверное?

– Надеюсь, что так, дядя Джордж, ради бедолаги Дартмура. Говорят, что в Америке заготовка свинины – самое прибыльное дело после политики.

– Девица хорошенькая?

– Ведет себя, как будто она красавица, что присуще большинству американок. В этом секрет их очарования.

– И чего этим американкам дома не сидится? Они нас без конца уверяют, что их страна – рай для женщин.

– Так и есть. И как раз по этой причине они, как Ева, ужасно хотят вырваться оттуда, – сказал лорд Генри. – До свидания, дядя Джордж. Опоздаю к обеду, если еще задержусь. Спасибо, что дали мне сведения, о которых я просил. Мне всегда хочется знать все о своих новых знакомых и не хочется ничего знать о старых.

– Где ты обедаешь, Гарри?

– У тетушки Агаты. Я попросил ее пригласить нас с мистером Греем. Он ее последний протеже.

– Хм! Скажи своей тете Агате, Гарри, чтобы больше не беспокоила меня своими призывами к благотворительности. Надоело. Эта милая женщина, похоже, решила, что мне больше нечего делать, кроме как выписывать чеки на ее глупейшие фантазии.

– Хорошо, дядя Джордж, передам, только едва ли это приведет к результату. Филантропы абсолютно лишены человеколюбия. Это их отличительная черта.

Старый джентльмен проворчал что-то одобрительное и позвонил слуге. Лорд Генри вышел и, пройдя через невысокую аркаду, оказался на Берлингтон-стрит. Оттуда он направился к Беркли-скверу.

Так вот, значит, какова история семьи Дориана Грея. Хоть и рассказанная в общих чертах, она взволновала лорда Генри ореолом неожиданной, почти современной романтичности. Ради безумной страсти молодая женщина решилась на все. Но нескольким восхитительным неделям счастья был положен конец подлым и гнусным преступлением. Потом несколько месяцев молчаливой агонии и рожденный в муках ребенок. Мать уходит в чертоги смерти, мальчик остается один на милость бессердечного деда-тирана. Да, интересное происхождение. Оно делает образ юноши еще рельефнее, еще совершеннее. За любой изысканной вещью непременно таится что-то трагическое. Миры должны претерпеть родовые муки, дабы расцвел даже самый маленький цветок… А как очарователен был этот мальчик за ужином в клубе накануне, когда сидел напротив лорда Генри с удивленными глазами и полуоткрытым ртом, словно испугавшись доступности наслаждения, и отсвет от красных абажуров делал румянец на его чудесном, пробуждающемся к жизни лице еще ярче! Разговаривать с ним было все равно что играть на нежнейшей скрипке. Он отвечал на каждое касание, каждое дрожание смычка… Было что-то захватывающее в таком влиянии. Оно ни с чем не может сравниться. Посылать в некую прекрасную оболочку частицу своей души и позволять ей какое-то мгновение пребывать там; слышать, как к тебе возвращаются твои собственные мысли, окрашенные музыкой страсти и молодости; передавать другому свой темперамент тончайшими флюидами, подобными аромату редких духов, – все это вызывало у лорда Генри истинную радость, возможно, самую большую радость, которую сохранил для нас наш век – век столь ограниченный и пошлый, столь грубый в своих удовольствиях и убийственно примитивный в своих устремлениях… Мальчик, встреченный им по прихоти судьбы в мастерской Бэзила, – какой это замечательный тип! Или же из него, по крайней мере, можно вылепить замечательный тип. В нем есть изящество, белоснежная чистота юности и та красота, которая до сих пор живет в мраморе греческих скульптур. Из него можно вылепить что угодно – титана или игрушку. Жаль, что такой красоте суждено увянуть!.. А Бэзил? До чего же он интересен с психологической точки зрения! Новая манера в искусстве, свежий взгляд на жизнь, странно подсказанные одним лишь присутствием человека, ни о чем не подозревающего. Молчаливый дух, обитавший в сумрачном лесу, вдруг вышел, невидимый, в открытое поле и, не боясь, словно дриада, явил себя миру, ибо в душе художника, искавшей его, возникло то единственное чудесное видение, где раскрываются удивительные вещи, и сами формы и образы вещей стали, если угодно, определеннее и обрели некую символическую ценность, как будто оказались прообразами иной, более совершенной формы, смутные очертания которой они превратили в реальность. Как все это удивительно! Он вспомнил, что о чем-то подобном уже говорилось в истории. Не был ли Платон, этот художник мысли, первым, кто описал сходную картину? Не Буонарроти[12] ли воплотил ее в венке сонетов, словно высеченных из разноцветного мрамора? Но в нашем веке такое кажется странным… Да, он попытается стать для Дориана Грея тем, кем, сам того не осознавая, стал юноша для художника, создавшего его потрясающий портрет. Он будет пытаться влиять на него – в чем отчасти уже преуспел. Он сделает его удивительную душу своею собственностью. Чем-то притягивал его этот мальчик, дитя Любви и Смерти.