Портрет Дориана Грея - Уайльд Оскар - Страница 41

Алан Кемпбелл был исключительно одаренным молодым человеком, хотя совершенно не разбирался в изобразительных искусствах. Некоторому пониманию красоты поэзии он был всецело обязан Дориану. Более всего его ум был занят наукой. В Кембридже он почти все время проводил в лаборатории и блестяще закончил курс естественных наук. Он до сих пор увлекался химией и даже оборудовал дома собственную лабораторию, где обыкновенно запирался на целый день, к крайнему недовольству матушки, желавшей видеть сына членом парламента и смутно подозревавшей, что химик – это тот, кто делает лекарства по аптечному рецепту. Кроме того, Алан Кемпбелл был еще и прекрасным музыкантом: он играл на скрипке и на рояле лучше многих любителей. Именно музыка сблизила их с Дорианом – музыка и еще то невыразимое обаяние, которое умел пускать в ход Дориан, когда ему этого хотелось, а частенько и просто бессознательно. Они встретились на вечере у леди Беркшир, когда там играл Рубинштейн[135]. Впоследствии их всегда видели вместе в Опере и везде, где исполнялась хорошая музыка. Столь тесное дружеское общение продолжалось полтора года. Кемпбелла всегда можно было найти либо в поместье Сэлби-Роял, либо в доме на Гроувенор-сквер. Для него, как и для многих других, Дориан Грей олицетворял все, что в жизни есть чудесного и захватывающего. Никто не знал, произошла ли между ними ссора, но неожиданно люди стали замечать, что при встрече они едва разговаривают друг с другом и что Кемпбелл всегда уходит рано из любого дома, если среди гостей присутствует Дориан Грей. Алан к тому же сильно изменился и временами был подвержен приступам странной меланхолии. Казалось, ему перестала нравиться музыка, и сам он больше никогда не играл, а если его спрашивали, то он объяснял, будто так погружен в научные изыскания, что у него совершенно нет времени репетировать. И это, без сомнения, было правдой. С каждым днем он все больше увлекался биологией, его имя раз или два появлялось в научных журналах в связи с некими любопытными экспериментами.

Этого-то человека и ждал Дориан Грей, ежесекундно поглядывая на часы. Минуты шли, волнение Дориана росло. В конце концов он встал и начал мерить комнату широкими шагами, напоминая запертое в клетке прекрасное животное. Шаги его были бесшумны, руки странно холодны.

Напряженное ожидание становилось невыносимым. Ему казалось, что Время едва передвигает свои налитые свинцом ноги, а чудовищные ветры сметают его к изрезанному краю какой-то черной расщелины. Он хорошо знал, что его там ждет, прямо-таки видел это, и тер влажными руками пылающие веки, словно, вдавливая глазные яблоки глубоко в глазницы, хотел лишить свой мозг способности воспринимать увиденное. Однако ничего не помогало. У мозга была своя пища, а воображение, принявшее от ужаса фантастические формы, болезненно искаженные и исковерканные, плясало, подобно безобразной марионетке в балагане, ухмыляясь сквозь сменяющиеся маски. И вдруг Дориан понял, что Время остановилось. Да, это слепое, едва дышащее существо больше не ползло, и жуткие мысли, не опасаясь более мертвого Времени, ловко выскочили вперед и, вытащив из могилы омерзительное будущее, показывали его Дориану. Он впился в него взглядом и окаменел от ужаса.

Наконец дверь открылась, и вошел слуга. На него обратился остекленевший взгляд Дориана.

– Мистер Кемпбелл, сэр, – объявил слуга.

Вздох облегчения сорвался с пересохших губ Дориана Грея, его щеки вновь покрылись румянцем.

– Сейчас же просите его, Фрэнсис.

Дориан опять был самим собой. Приступ трусости миновал.

Слуга с поклоном удалился, и через несколько мгновений в комнату вошел Алан Кемпбелл. Он был очень мрачен и бледен. Его бледность подчеркивалась черными как уголь волосами и темными бровями.

– Алан, как мило с твоей стороны! Спасибо, что пришел!

– Я думал, что больше никогда не переступлю порог твоего дома, Грей. Но ты написал, что речь идет о жизни и смерти.

Голос звучал резко и холодно. Кемпбелл произносил слова медленно, с расстановкой. В пристальном, испытующем взгляде, обращенном на Дориана, читалось презрение. Руки он держал в карманах каракулевой шубы и, казалось, не заметил приветственного жеста Дориана.

– Да, о жизни и смерти, Алан. И касается это не одного человека. Присядь.

Кемпбелл опустился на стул у стола, Дориан сел напротив. Глаза их встретились. В глазах Дориана читалась бесконечная жалость. Он знал: то, что он собирается сделать, ужасно.

После напряженной паузы он наклонился через стол и заговорил очень тихо, наблюдая за впечатлением, которое каждое слово произведет на человека, которого он позвал к себе.

– Алан, в запертой комнате наверху – в комнате, куда никто, кроме меня, не имеет доступа, – сидит за столом мертвый человек. Он умер десять часов назад. Не дергайся и не смотри на меня так. Кто он такой, почему и каким образом он умер, тебя не касается. Ты должен сделать следующее…

– Замолчи, Грей. Дальше я ничего не хочу знать. Правду ты говоришь или лжешь, мне все равно. Я категорически отказываюсь иметь хоть какое-то отношение к твоей жизни. Оставь при себе свои ужасные секреты. Мне они больше неинтересны.

– Они смогут тебя заинтересовать, Алан. Особенно этот. Мне ужасно тебя жаль. Но ничего не поделаешь. Ты единственный человек, который может меня спасти, и я вынужден с тобой поделиться. У меня нет выбора. Алан, ты ученый. Знаешь химию и много чего еще. Проводишь опыты. Тебе надо уничтожить то, что сидит там, наверху, уничтожить полностью, без остатка. Никто не видел, как этот человек входил в мой дом. В эту минуту он должен быть в Париже. Никто не хватится о нем в ближайшие несколько месяцев. Когда же начнутся поиски, у меня не должно быть никаких следов. Тебе, Алан, предстоит превратить его и все его вещи в горстку пепла, которую я развею по ветру.

– Ты сошел с ума, Дориан.

– Ага! Я все ждал, когда же ты назовешь меня по имени.

– Говорю тебе, ты сошел с ума! Сошел с ума, если думаешь, что я пошевелю хоть одним пальцем, чтобы тебе помочь. Сошел с ума, если делаешь мне это чудовищное признание. Что бы там ни произошло, я не имею к этому отношения. Неужели ты считаешь, что ради тебя я опорочу свое доброе имя? Что мне до твоих дьявольских дел?

– Это было самоубийство, Алан.

– Я рад. Но кто довел его до самоубийства? Полагаю, не кто иной, как ты.

– Ты все еще отказываешься сделать это для меня?

– Конечно, отказываюсь. Я не желаю иметь с этой историей ничего общего. Меня не волнует, что ты навлечешь на себя бесчестье. Ты вполне его заслуживаешь. И я не стану тебя жалеть, когда ты будешь опозорен, публично опозорен. Как ты смеешь просить меня о помощи – именно меня! – и впутывать в этот кошмар? Мне казалось, ты лучше разбираешься в людях. Наверное, твой друг лорд Генри Уоттон не сумел научить тебя психологии, хотя многому другому, похоже, научил. Ничто не заставит меня прийти тебе на помощь. Не к тому ты обратился. Иди к своим друзьям, а меня оставь в покое.

– Алан, это убийство. Я его убил. Ты не представляешь, как я из-за него страдал. Какой бы ни была моя жизнь, он гораздо больше, чем бедняга Генри, повлиял на то, какой она стала или как извратилась. Может, он сделал это ненамеренно, но результат очевиден.

– Убийство! Боже правый, Дориан! Ты дошел до убийства? Я не донесу на тебя. Меня это не касается. Кроме того, тебя наверняка арестуют и без моего участия. Совершая преступление, любой человек обязательно допускает какой-нибудь глупейший промах. Но я не собираюсь иметь к этому отношения.

– Однако придется. Подожди, подожди минуту. Послушай меня, просто послушай, Алан. Я всего лишь прошу тебя провести некий научный эксперимент. Ты же ходишь в больницы и морги, и тебя не беспокоят ужасы, которые ты там творишь. Если в какой-нибудь жуткой прозекторской или в зловонной лаборатории тебе доведется увидеть такого человека на свинцовом столе с выдолбленными красными желобами для стока крови, ты воспримешь его всего лишь как подходящий объект для исследования. Ты и глазом не моргнешь. И не подумаешь, что поступаешь дурно. Наоборот, ты, скорее всего, решишь, что приносишь пользу человечеству, вносишь свой вклад в мировую копилку знаний, удовлетворяешь свою научную любознательность или что-нибудь подобное. Я хочу, чтобы ты совершил то, что уже не раз проделывал раньше. Право же, уничтожение тела – работа наверняка куда менее ужасная, чем твои обычные занятия. Не забудь, это единственная улика против меня. Если его обнаружат, я пропал. А его непременно обнаружат, если ты мне не поможешь.