Портрет Дориана Грея - Уайльд Оскар - Страница 4

– Думаю, ты ошибаешься, Бэзил. Но не буду спорить. Спорят всегда лишь те, кто проигрывают в интеллекте. Скажи, а Дориан Грей к тебе сильно привязан?

На несколько мгновений художник задумался.

– Я ему нравлюсь, – ответил он после паузы. – Уверен, что нравлюсь. Конечно, я льщу ему безоглядно. Мне доставляет странное удовольствие говорить ему слова, о которых я потом наверняка пожалею. Обыкновенно он бывает очарователен, мы сидим в мастерской и беседуем о тысяче разных предметов. Впрочем, временами он становится ужасно эгоистичным и, кажется, получает истинное удовольствие, причиняя мне боль. И тогда, Гарри, я чувствую, что отдал этому человеку всю свою душу, а она для него все равно что цветок для бутоньерки, вещица, которая тешит его тщеславие, или украшение летнего дня.

– Летние дни, Бэзил, тянутся долго, – тихо проговорил лорд Генри. – Может, он надоест тебе быстрее, чем ты ему. Грустно об этом думать, но Гений, несомненно, долговечнее Красоты. По этой причине мы с таким упорством сверх всякой меры увеличиваем свои познания. В дикой борьбе за существование нам требуется что-то жизнестойкое, и мы забиваем себе голову разной ерундой и множеством фактов в глупейшей надежде удержаться на плаву. Современный идеал – это человек исключительной осведомленности. А мозг у такого человека – кошмарная вещь. Он похож на пыльную антикварную лавку с ее чудовищным содержимым и ценами, превышающими истинную стоимость вещей. Да, я думаю, что ты устанешь от него первым. Наступит день, когда ты посмотришь на своего друга и сочтешь, что он не годится для твоего карандаша, или тебе не понравится оттенок или цвет его лица, или что-нибудь еще. В душе ты горько упрекнешь его и серьезно решишь, что он повел себя с тобой очень дурно. Когда он заглянет в мастерскую в следующий раз, ты будешь с ним исключительно холоден и безразличен. Об этом можно лишь сожалеть, потому что ты сам переменишься. Рассказанное тобой звучит как романтическая история, и я бы назвал ее романтической историей в искусстве, однако самое плохое в любой романтической истории в том, что в конце концов человек становится совсем не романтичным.

– Не говори так, Гарри. Покуда жив, я неизменно буду пребывать во власти Дориана Грея. Тебе не понять моих чувств. Ты слишком непостоянен.

– Ах, дорогой мой Бэзил, как раз поэтому я их понимаю. Те, кто верен своим избранникам, знают любовь лишь с банальной стороны. Тогда как с любовными трагедиями знакомы именно изменники.

Лорд Генри зажег огонек над изящной серебряной спичечницей и прикурил с довольным и самоуверенным видом, словно ему удалось вместить в одну фразу всю мудрость мира. В зеленых, точно лакированных листьях плюща шуршали и чирикали воробьи, голубоватые тени облаков друг за другом скользили по траве, словно стайки ласточек. Как чудесен сад! И как прекрасны чувства других людей! Гораздо прекраснее их мыслей, подумалось лорду Генри. Собственная душа и страстные чувства друзей – удивительные явления жизни. С молчаливым удовольствием он представил себе скучный обед, на который не пошел ради этого долгого визита к Бэзилу Холлуорду. Окажись он у тетушки, ему наверняка пришлось бы там встретить лорда Худбоди, и все разговоры крутились бы вокруг раздачи пищи бедным и необходимости учредить образцовые ночлежки. Представители разных слоев общества проповедовали бы важность добродетелей, которым нет места в их собственной жизни. Богатые говорили бы о прелести бережливости, а бездельники красноречиво превозносили бы достоинства труда. Как удачно он всего этого избежал! Но, подумав о тетушке, лорд Генри неожиданно кое-что вспомнил.

– Дорогой друг, – повернувшись к Холлуорду, сказал он. – Мне только что пришло в голову.

– Что пришло тебе в голову?

– Я понял, где слышал имя Дориана Грея.

– И где же? – слегка нахмурившись, спросил Холлуорд.

– Не сердись, Бэзил. У моей тетушки леди Агаты. Она говорила, что нашла милейшего молодого человека, который будет ей помогать в Ист-Энде, и зовут его Дориан Грей. Вынужден сообщить, что она ни единым словом не обмолвилась о его красоте. Женщины не умеют ценить красоту – во всяком случае, добродетельные женщины. Она сказала, что он серьезный и с прекрасным сердцем. Я тут же представил себе существо в очках, с прямыми волосами и ужасными веснушками, которое при ходьбе топает огромными ножищами. Жаль, я не знал, что это твой друг.

– И хорошо, что не знал, Гарри.

– Но почему?

– Я не хочу, чтобы ты с ним знакомился.

– Не хочешь, чтобы я с ним знакомился?

– Да.

– В мастерской мистер Дориан Грей, сэр, – доложил слуга, выйдя в сад.

– Теперь-то тебе придется меня представить! – со смехом воскликнул лорд Генри.

Художник обернулся к слуге, который стоял, жмурясь от солнца.

– Попросите мистера Грея подождать, Паркер. Я буду через несколько минут.

Слуга поклонился и пошел по тропинке в дом.

Тогда художник посмотрел на лорда Генри.

– Дориан Грей – мой самый близкий друг, – сказал он. – У него простое и прекрасное сердце. Твоя тетушка верно его описала. Не порти его. Не пытайся на него влиять. Ты плохо влияешь на людей. Мир огромен, и в нем много замечательных личностей. Не отбирай у меня единственного человека, который дает моему искусству то прекрасное, что в нем есть. От Дориана Грея зависит вся моя жизнь как художника. Имей в виду, Гарри, я очень надеюсь на твое понимание.

Он говорил медленно, словно кто-то тянул из него слова чуть ли не против его воли.

– Что за глупости! – улыбнулся лорд Генри и, взяв Холлуорда под руку, почти силой повлек его к дому.

Глава II

Войдя, они увидели Дориана Грея. Он сидел за роялем спиной к ним и листал страницы сборника шумановских пьес «Лесные сцены».

– Ты должен одолжить их мне, Бэзил, – воскликнул он. – Хочу их разучить. Они восхитительны.

– Это целиком и полностью зависит от того, как ты сегодня будешь позировать, Дориан.

– Ох, мне надоело позировать! К тому же мне не нужен портрет в натуральную величину, – раздраженно и капризно ответил юноша, развернувшись к ним на круглом вращающемся табурете. Но тут он заметил лорда Генри, быстро поднялся, и его щеки на мгновение порозовели. – Извините, Бэзил, я не знал, что у вас гости.

– Это лорд Генри Уоттон, Дориан, мой старый оксфордский приятель. Я только что ему говорил, как ты прекрасно позируешь, а ты взял и все испортил.

– Но вы не испортили удовольствия от знакомства с вами, мистер Грей, – сказал лорд Генри, выступив вперед и протянув руку. – Моя тетушка часто о вас говорит. Вы один из ее любимчиков и, боюсь, в той же мере одна из жертв.

– Сейчас я у леди Агаты в черном списке, – ответил Дориан с наигранно покаянным видом. – Я обещал пойти с нею во вторник в один клуб в Уайтчепеле и напрочь об этом забыл. Мы должны были играть в четыре руки – три дуэта, если не ошибаюсь. Не представляю, что я от нее теперь услышу. Даже боюсь заходить.

– Ну, я уж помирю вас с тетушкой. Она очень расположена к вам. И думаю, ваше отсутствие ни в малейшей степени не повлияло на исполнение. Слушатели наверняка решили, что играли в четыре руки. Когда тетя Агата садится за рояль, она шумит за двоих.

– Как это ужасно для нее и не слишком похвально для меня, – смеясь, ответил Дориан.

Лорд Генри его разглядывал. Да, юноша, несомненно, был удивительно красив. Тонко очерченные алые губы, искренние голубые глаза, вьющиеся золотистые волосы. Что-то в его лице сразу же вызывало доверие. В нем читалось чистосердечие и целомудренная пылкость юности. Чувствовалось, что он не запятнан грязью этого мира. Неудивительно, что Бэзил Холлуорд так его боготворит.