Портрет Дориана Грея - Уайльд Оскар - Страница 37

– Я буду счастлив. Но ты точно не опоздаешь на поезд? – медленно произнес Дориан, поднявшись на ступеньки и открыв ключом дверь.

Сквозь туман еле-еле пробивался свет от фонаря, и Холлуорд взглянул на часы.

– У меня еще уйма времени. Поезд отходит в четверть первого, а сейчас только одиннадцать. По правде говоря, когда мы встретились, я как раз шел в клуб искать тебя там. Меня, как видишь, багаж не задержит, потому что все тяжелые вещи я уже отправил. Со мной лишь этот саквояж, так что до вокзала Виктория я доберусь минут за двадцать.

Дориан с улыбкой посмотрел на Бэзила:

– Вот и все, что нужно для путешествия модному художнику! Саквояж «Гладстон» и пальто! Входи, иначе туман заползет в дом. И пожалуйста, не говори ни о чем серьезном. В наше время ничего серьезного не случается. По крайней мере, не должно случаться.

Холлуорд покачал головой и, войдя в дверь, последовал за Дорианом в библиотеку. В большом открытом камине ярко горели дрова. Лампы были зажжены, на столике «маркетри» стоял открытый голландский серебряный футляр для алкогольных напитков с несколькими сифонами и большими хрустальными бокалами.

– Как видишь, Дориан, твой камердинер устроил меня как дома. Принес мне все, что моей душе угодно, включая твои лучшие папиросы с золотистым фильтром. Такой гостеприимный человек! Мне он нравится гораздо больше, чем тот француз, который служил у тебя раньше. Кстати, что с ним сталось?

Дориан пожал плечами:

– Насколько мне известно, он женился на горничной леди Рэдли и устроил ее модисткой в Париже. Я слышал, там теперь англомания в моде. Довольно глупо со стороны французов, не правда ли? Но, знаешь, он был совсем не плохой камердинер. Мне он никогда не нравился, но пожаловаться не могу. Нам часто мерещатся какие-то абсурдные вещи. Он был мне по-настоящему предан и выглядел искренне расстроенным, когда ему пришлось уходить. Еще бренди с содовой? Или хочешь рейнского с сельтерской? Я предпочитаю рейнское с сельтерской. Наверняка оно есть в соседней комнате.

– Спасибо, я больше пить не буду, – сказал художник, сняв шляпу и пальто и бросив их на поставленный в углу саквояж. – А теперь, мой дорогой друг, я хочу серьезно с тобою поговорить. Не надо так хмуриться. Мне от этого будет только труднее.

– О чем? – раздраженно воскликнул Дориан и, резко развернувшись, опустился на диван. – Надеюсь, не обо мне. Я сегодня уже успел от себя устать. Неплохо было бы превратиться в кого-нибудь другого.

– Именно о тебе, – ответил Холлуорд низким и строгим голосом. – И я просто обязан тебе это сказать. Удели мне всего полчаса.

Дориан вздохнул и закурил папиросу.

– Полчаса! – пробормотал он.

– Я не так много прошу, Дориан. И делаю это только ради тебя. Думаю, ты должен знать, что о тебе в Лондоне ходят самые ужасные слухи.

– Не желаю ничего о них знать. Мне нравятся скандалы, связанные с другими, но скандальные истории обо мне совершенно меня не интересуют. В них нет прелести новизны.

– Но они должны тебя интересовать, Дориан. Каждый джентльмен заинтересован в своем добром имени. Ты же не хочешь, чтобы о тебе говорили как о человеке порочном и низком. Конечно, у тебя есть положение в обществе, богатство и прочее. Но положение и богатство – это далеко не все. Имей в виду, я не верю ни одному слову из этих сплетен. Во всяком случае, не могу верить, когда вижу тебя. Порок оставляет свой след на лице человека. Его нельзя скрыть. Иногда, правда, говорят о тайных пороках. Но таких не бывает. Пороки дурного человека можно распознать по складкам у рта, тяжелым векам, даже по форме рук. Некто – не стану называть его имени, но тебе он знаком – обратился ко мне с просьбой о портрете. Раньше я его никогда не видел и на тот момент ничего о нем не знал, хотя позднее услышал немало. Он предложил очень щедрую плату, но я отказался. В форме его пальцев мне почудилось что-то неприятное. И теперь я знаю, что первое впечатление меня не обмануло. Этот человек ведет поистине гнусную жизнь. Но ты, Дориан, с таким чистым, ясным и совершенно невинным лицом, с такой чудесно сохранившейся молодостью! Просто невозможно поверить в то, в чем тебя обвиняют! Однако же я вижу тебя очень редко, ты больше не заходишь ко мне в мастерскую, и, оттого что я так далек от тебя, я не знаю, что и думать, когда слышу эти ужасные пересуды. Почему, Дориан, такой человек, как герцог Бервик, выходит из гостиной в клубе, если ты покажешься на пороге? Почему многие в Лондоне не бывают в твоем доме и не зовут тебя к себе? Раньше ты дружил с лордом Стейвли. На прошлой неделе мы виделись с ним за ужином. В разговоре в связи с миниатюрами, которые ты одолжил для выставки в галерее Дадли[121], прозвучало твое имя. Стейвли, поджав губы, сказал, что, возможно, ты и обладаешь безукоризненным художественным вкусом, но ни одну приличную девушку не следует с тобой знакомить, и ни одной благовоспитанной даме нельзя находиться с тобой в одной комнате. Я напомнил ему, что ты мой друг, и попросил объяснений. И он мне их дал. Причем при всех. Это было ужасно! Почему твоя дружба оборачивается трагедией для молодых людей? Помнишь того несчастного мальчика из гвардейцев, который покончил с собой? Ты был его лучшим другом. А сэр Генри Эштон? Ему пришлось покинуть Англию с опороченным именем. Но ведь вы были с ним неразлучны. Что ты скажешь об Адриане Синглтоне и его страшном конце? А о единственном сыне лорда Кета и его загубленной карьере? Вчера я встретил его отца на Сент-Джеймс-стрит, убитого стыдом и горем. А молодой герцог Перт? Какую жизнь он ведет? Кто теперь станет с ним знаться?

– Хватит, Бэзил! Ты говоришь о вещах, о которых не имеешь ни малейшего понятия, – с глубоким презрением отозвался Дориан Грей, кусая губы. – Спрашиваешь, почему, завидев меня, Бервик выходит из комнаты. Да потому, что это я знаю о его жизни все, а не он – о моей. Имея ту кровь, которая течет в его жилах, может ли он жить праведной жизнью? Тебя интересуют Генри Эштон и молодой Перт? Разве я наградил одного пороками, а другого научил разврату? Если глупый отпрыск Кента берет в жены уличную женщину, то какое это имеет отношение ко мне? Если Адриан Синглтон пишет на векселе фамилию своего приятеля, то разве я сторож ему? Знаю я наших английских сплетников. За своим простецким ужином мещане хвастаются добродетелью, обмениваются предрассудками и перешептываются о том, что они называют беспутством высшего сословия, но цель-то у них одна: сделать вид, будто они вхожи в светское общество и накоротке с теми, на кого клевещут. В нашей стране достаточно быть человеком известным и неглупым, чтобы язык каждого простолюдина болтал о нем что ни попадя. А как живут они сами, те, кто изображают из себя моралистов? Дорогой мой друг, ты забываешь, что Англия – родина лицемерия.

– Дориан, – воскликнул Холлуорд, – речь идет совсем о другом! Да, в Англии далеко не все прекрасно, согласен, и наше общество тоже оставляет желать лучшего. Именно поэтому я хочу, чтобы ты вел себя как подобает. Но ты ведешь себя иначе. Мы вправе судить о человеке по тому влиянию, которое он оказывает на своих друзей. А твои друзья, похоже, утратили всякое чувство чести, душевное благородство и чистоту. Ты внушил им безумное стремление к наслаждениям – и они скатились на самое дно. Ты и никто другой толкнул их туда. Да, именно ты. И после содеянного ты еще способен улыбаться! Да ты и сейчас улыбаешься. Однако это не самое худшее. Я знаю, что вы с Гарри неразлучны. Так хотя бы ради вашей дружбы, если на то нет иных причин, ты не должен был допустить, чтобы в свете трепали имя его сестры.

– Осторожней, Бэзил. Ты зашел слишком далеко.

– Я обязан все сказать, а ты обязан меня выслушать. И ты выслушаешь. Когда ты познакомился с леди Гвендолен, ее не касалась даже тень скандала. А сейчас найдется ли в Лондоне хоть одна добропорядочная женщина, которая согласится проехаться по парку в ее обществе? Ведь даже ее детям запрещено с ней жить. До меня дошли и другие истории. Кто-то видел, как на рассвете ты тайком выбирался из непотребных заведений или, скрыв лицо, исчезал в гнуснейших лондонских притонах. Это правда? Может ли вообще такое быть правдой? Когда я услышал эти истории впервые, я расхохотался. Но, слыша их теперь, содрогаюсь. А твой загородный дом и жизнь, которую ты там ведешь? Дориан, ты даже не представляешь, что́ о тебе рассказывают. И я не стану утверждать, что не собираюсь читать тебе наставления. Помню, как-то раз Гарри сказал, что каждый человек, выступающий в роли викария-любителя, всегда начинает с этих слов, но в своей последующей речи непременно нарушает данное обещание. На самом деле я действительно хочу прочесть тебе наставление. Я хочу, чтобы твоя жизнь пользовалась всеобщим уважением. Я хочу, чтобы твое имя оставалось незапятнанным, а поступки – достойными. Я хочу, чтобы ты порвал со своими ужасными знакомствами. И не надо пожимать плечами! Не будь столь безразличен. Ты способен оказывать на людей удивительное влияние. Пусть же оно будет благим, а не пагубным! Говорят, ты развращаешь каждого, с кем близко сходишься, и достаточно тебе оказаться в чьем-нибудь доме, как там в скором времени разразится скандал. Не знаю, правда это или нет. Откуда мне знать? Но так говорят. И я слышал вещи, в которых невозможно усомниться. Лорд Глостер был одним из моих ближайших друзей в Оксфорде. Он показал мне письмо, которое написала его жена, умирая в одиночестве на своей вилле в Ментоне. И она явно имела в виду тебя, когда делала самое жуткое признание, которое мне доводилось читать. Я сказал лорду Глостеру, что ее обвинения абсурдны, что я прекрасно тебя знаю, что ты неспособен ни на что подобное. Но знаю ли? Действительно ли я знаю тебя? Прежде чем ответить, мне надо заглянуть в твою душу.