Портрет Дориана Грея - Уайльд Оскар - Страница 21

прозвучали совершенно фальшиво. Тембр голоса был очарователен, но интонация совершенно лишена естественности. Героине не хватало настроения, из стихов пропала жизнь, и потому возникновение страстного чувства оказалось невозможным.

Глядя на Сибил, Дориан Грей побледнел, озадаченный и взволнованный. Ни один из друзей не набрался мужества сказать ему, что девушка выглядит совершенно бездарной. Их постигло ужасное разочарование.

Однако все знали, что настоящая проверка таланта любой Джульетты – это сцена на балконе из второго акта. Они стали ждать. Если и там Сибил провалится, значит, все безнадежно.

Войдя в пятно лунного света, девушка была само очарование. Этого невозможно было отрицать. Но играла она невыносимо театрально, и чем дальше, тем хуже. Ее жесты становились неестественными до нелепости, все свои слова она произносила с ненужной выспренностью. Великолепный монолог:

она произнесла с мучительным старанием ученицы, которую учил декламации преподаватель красноречия средней руки. Когда же она наклонилась с балкона и перешла к чудесным строчкам:

они прозвучали так, словно она и вовсе не понимала их смысла. И дело было не в том, что она нервничает. Наоборот, она выглядела совершенно спокойной, без капли волнения. Это была просто плохая игра. Полный провал.

Даже невзыскательная, необразованная публика задних рядов и галерки потеряла интерес к происходящему на сцене. Зрители начали шуметь, громко разговаривать и свистеть. Еврей-антрепренер, стоявший за бельэтажем, топал ногами и яростно ругался. И только сама девушка оставалась ко всему равнодушной.

По окончании второго акта в зале поднялся шквал шиканья. Лорд Генри встал и надел плащ.

– Она весьма красива, Дориан, – сказал он, – но играть не умеет. Пойдем.

– Я досмотрю до конца, – резко ответил юноша с горечью в голосе. – Мне очень жаль, что я испортил тебе вечер, Гарри. Приношу вам обоим свои извинения.

– Дорогой мой Дориан, я думаю, мисс Вейн больна, – прервал его Холлуорд. – Мы придем в другой раз.

– Если бы больна! – возразил Дориан. – Но мне кажется, она просто холодна и бесчувственна. Ее словно подменили. Вчера она была великим художником, а сегодня это всего лишь обыкновенная, средненькая актриса.

– Не говори так о тех, кого любишь, Дориан. Любовь прекраснее искусства.

– И то, и другое только формы подражания, – заметил лорд Генри. – Но, право же, уйдем отсюда. Дориан, тебе незачем здесь оставаться. Смотреть на плохую игру вредно для нравственности. Кроме того, ты наверняка не захочешь, чтобы твоя жена играла на сцене. Так какая тебе разница, что она изображает Джульетту как деревянная кукла? Она очень хорошенькая, и, если о жизни знает столько же, сколько об актерстве, ты получишь замечательный опыт. По-настоящему интересны только два типа людей – те, кто знают абсолютно все, и те, кто абсолютно ничего не знают. Боже правый, мой дорогой мальчик, оставь этот трагический вид! Секрет сохранения молодости состоит в том, чтобы не допускать чувств, которые тебе не идут. Пойдем все вместе в клуб, будем курить папиросы и пить за красоту Сибил Вейн. Она красивая девушка. Что тебе еще нужно?

– Уходи, Гарри! – воскликнул юноша. – Я хочу побыть один. Ты тоже уходи, Бэзил. Ах, неужели вы не видите, что у меня разрывается сердце?

Его глаза наполнились горячими слезами, губы задрожали. Бросившись внутрь ложи, он прислонился к стене и закрыл лицо руками.

– Пойдем, Бэзил, – сказал лорд Генри со странной нежностью в голосе, и оба молодых человека ушли.

Через несколько мгновений зажглись огни рампы, поднялся занавес и начался третий акт. Дориан снова сел на свое место. Он был бледен и имел гордый, безразличный вид. Пьеса тянулась все так же скучно и нудно. Казалось, ей не будет конца. Половина зрителей покинула зал, топая тяжелыми сапогами и хохоча. Спектакль провалился. Последнее действие разыгрывалось перед почти пустым залом. Занавес опустился под смешки и недовольное ворчание.

Как только все закончилось, Дориан Грей бросился за кулисы в грим-уборную Сибил. Девушка стояла там одна с торжествующей улыбкой на устах. В ее глазах горел огонь. Вся она как будто светилась. И приоткрытые губы улыбались какой-то ей одной ведомой тайне.

Когда Дориан вошел, она посмотрела на него с выражением бесконечной радости.

– Как плохо я сегодня играла, Дориан! – воскликнула она.

– Ужасно! – подтвердил он, пораженный ее словами. – Ужасно! Это было чудовищно. Может, ты больна? Ты даже не представляешь, как это было плохо, не представляешь, что мне пришлось пережить!

Девушка улыбнулась.

– Дориан, – сказала она, протянув его имя своим мелодичным голосом, как будто оно было слаще меда для красных лепестков ее губ. – Дориан, ты должен был догадаться. Но теперь-то ты догадался, да?

– Догадаться о чем? – злобно спросил он.

– Почему я сегодня так плохо играла. Почему я теперь всегда буду плохо играть. И почему никогда больше не буду играть хорошо.

Он пожал плечами:

– Наверное, ты больна. Когда болеешь, не играй. Ты выглядишь смешно. Моим друзьям было скучно. И мне тоже.

Сибил, казалось, не слушала. От радости девушка вся переменилась. Она пребывала в восторге от переполнявшего ее счастья.

– Дориан, Дориан! – воскликнула она. – До встречи с тобой игра на сцене была единственной реальностью в моей жизни. Я жила только театром. Мне казалось, что все происходящее на подмостках истинно. Сегодня я Розалинда, завтра – Порция. Радость Беатриче была моей радостью, горе Корделии – моим горем[43]. Во все это я верила. Простые люди, игравшие вместе со мной, казались мне почти божественными. Мой мир создавался раскрашенными декорациями. Мне известны были лишь тени, но я считала, что это все настоящее. И вот пришел ты, о мой прекрасный возлюбленный, и освободил мою душу из темницы. Ты научил меня, какова реальная жизнь на самом деле. Сегодня впервые в жизни я разглядела пустоту, обман и глупость бессмысленных представлений, в которых играла. Сегодня впервые в жизни я осознала, что мой Ромео уродлив, стар и загримирован, что лунный свет в саду ненастоящий, что декорации примитивны, а слова, которые я должна произносить, придуманные, что это не мои слова, что вовсе не это мне хочется сказать. Ты принес мне нечто куда более возвышенное, то, чему все искусство служит лишь отражением. Ты научил меня понимать, какой бывает истинная любовь. Любовь моя! Любовь моя! Прекрасный Принц! Принц моей жизни! Я устала от теней. Ты для меня больше, чем все искусство на свете. Что мне теперь делать с этими куклами-марионетками из пьес? Сегодня вечером выйдя на сцену, я сначала даже не поняла, как же так случилось, что все ушло. Я думала, что сыграю великолепно, но оказалось – у меня ничего не получается. Неожиданно меня осенило, и я поняла, в чем дело. Это знание дало мне многое. Я слышала шиканье публики и улыбалась. Что они могут знать о такой любви, как наша? Забери меня, Дориан, забери с собой туда, где мы сможем остаться вдвоем. Я ненавижу сцену. Я могу изображать страсть, которой не чувствую, но я не могу имитировать на сцене ту страсть, что сжигает меня, как огонь. О Дориан, Дориан, теперь ты понимаешь, что это значит? Если бы я могла играть, для меня это было бы осквернением моей любви. Благодаря тебе я во всем разобралась.