Император Пограничья 18 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 25

Я провёл пальцем по воображаемой карте.

— Остаются восток и юг. Армия идёт на восток — как раз в сторону Мурома. Южное направление усилим разведкой. Родион Трофимович, это твоя забота.

— Сделаем, — Коршунов кивнул. — Мои люди уже на местах. Если кто дёрнется с юга, узнаем за сутки до того, как они перейдут границу.

— Григорий Мартынович, — я повернулся к Крылову, — для тебя отдельное поручение.

Глава правоохранительных органов выпрямился, его взгляд стал острее.

— Безопасность во Владимире и Угрюме — твоя личная ответственность. Усиль активность органов. Война — традиционное время для разгула преступности. Мародёры, спекулянты, паникёры — все выползут из щелей, как тараканы из-за шкафа. И диверсанты, куда без них…

— Понял, — Крылов коротко кивнул. — Предлагаю ввести временный комендантский час в столице и усилить проверки на въездах.

— Действуй по обстоятельствам. Доверяю твоему чутью.

Я обвёл взглядом собравшихся — этих людей достаточно, чтобы привести в движение военную машину, способную стереть Муром с карты. Но прежде чем запускать эту машину, нужно было решить другой вопрос.

— Первоочередная задача, — сказал я, понизив голос, — найти Мирона Голицына. Мальчишке всего шесть лет. Он — разменная монета в руках Терехова, и чем дольше он там находится, тем больше риск для его жизни.

— Мои люди уже работают, — отозвался Коршунов. — Все контакты в Муроме активированы. Сеть информаторов прочёсывает город. Если мальчика держат там — найдём.

— А если не там?

— Ядрёна-матрёна, всё равно найдём! Терехов не мог действовать один. У него были исполнители, посредники, помощники. Кто-то из них проговорится. Кто-то захочет продать информацию. Кто-то просто окажется не таким осторожным, как думал.

Я кивнул. В Коршунове я не сомневался — его методы работы приносили результаты раз за разом.

— Мобилизация начинается немедленно, — подвёл я итог. — Афанасий Петрович, готовь полки к маршу. Выступаем через два дня. Это даст время разведке найти мальчика и определить оптимальные маршруты.

Буйносов-Ростовский отдал честь:

— Будет исполнено, Ваша Светлость.

— И ещё одно. — Я встал, и остальные поднялись следом. — Терехов подписал себе приговор. Но я хочу, чтобы этот приговор был исполнен по всем правилам. Не казнь в подворотне — суд и возмездие. Чтобы каждый князь в Содружестве понял: есть вещи, которые нельзя делать безнаказанно с моими поддаными.

Совет закончился. Офицеры расходились, каждый со своим списком задач, каждый понимая свою роль в предстоящей кампании. Я остался один в тронном зале, глядя на высокие окна, за которыми догорал весенний закат.

Война. Снова война. Сколько их было в моей прошлой жизни — сотни? Тысячи? Я давно перестал считать. И каждый раз перед началом я чувствовал одно и то же: не страх, не возбуждение, а холодную сосредоточенность хирурга перед операцией. Терехов — это опухоль, которую нужно вырезать. Чисто, быстро, без лишней крови. А потом — заняться тем, кто эту опухоль взрастил. Потому что муромский князь действовал слишком уверенно для человека, загнанного в угол. Кто-то стоял за ним. Кто-то, у кого были деньги, люди и причины желать моей смерти.

Но это — потом. Сначала — Мирон, затем — Терехов.

Экран когитатора мерцал в полумраке кабинета, отбрасывая голубоватые блики на лицо человека в кресле. За панорамным окном раскинулся ночной город — россыпь огней, пронзающих темноту, артерии дорог, по которым даже в этот час ползли светлячки автомобилей. Он не смотрел на город, всё его внимание было приковано к экрану.

Запись нашли его аналитики, прочёсывая Эфирнет по запросу, который он отправил некоторое время назад. Кто-то из зевак в толпе снял казнь на магофон и выложил в сеть — то ли ради хвастовства, то ли просто по глупости. Качество оставляло желать лучшего: дрожащая картинка, искажённый звук, головы соседей, то и дело загораживающие обзор. Но главное было видно отчётливо — лицо приговорённого и момент, когда он заговорил.

Запись шла без звука — он уже прослушал её достаточно раз, чтобы выучить каждое слово наизусть. Сейчас его интересовало другое: лицо, глаза, язык тела.

На экране человек в белоснежной рубахе стоял на эшафоте с верёвкой на шее. Толпа внизу, стражники в форме, распорядитель казни с побагровевшим от гнева лицом. Обычная картина публичной расправы — если бы не выражение на лице смертника. Никакого страха, никакой мольбы, никакой покорности судьбе. Только холодное презрение и царственная невозмутимость, словно это не его сейчас собирались повесить, а он снисходительно наблюдал за копошением насекомых у своих ног.

Человек в кресле коснулся сенсорной панели, и изображение замерло. Губы приговорённого застыли на полуслове. Он знал, какие именно слова прозвучат в следующую секунду — слышал их уже десятки раз, и каждый раз что-то внутри него сжималось в тугой узел.

Перемотка назад. Воспроизведение.

«Я не знаю, в чём именно обвиняется тот, чьё лицо вы видите…»

Голос звучал хрипло, но с каждым словом обретал привычную твёрдость, словно говорящий вспоминал что-то давно забытое и одновременно родное.

«Однако я отвергаю и ваши обвинения, и ваше право судить меня. Ибо никто из смертных не властен вершить суд над венценосной особой…»

Пауза.

«Хродрик Неумолимый отвечает лишь перед Всеотцом!»

Человек в кресле остановил запись. На экране застыло лицо приговорённого — того самого Прохора Платонова, который полгода спустя станет маркграфом Угрюмским, а ещё через четыре месяца — князем Владимирским. Лицо человека, объявившего себя именем, которое не звучало в этом мире уже тысячу лет.

Он откинулся в кресле, сплетя пальцы в замок. На столе перед ним лежали документы — аккуратные стопки папок, каждая с грифом высшей секретности. Досье на князя Терехова, пухлое от отчётов и фотографий. Материалы о терактах во Владимире — взрыв в академии, предотвращённое покушение на Боярскую думу, похищение сына Голицына. Карта Муромского княжества с пометками красным маркером — расположение войск, укрепления, возможные маршруты наступления.

Месяц назад он дал муромскому князю шанс доказать свою полезность, и Терехов этим шансом воспользовался. Вот только вместо чистой работы получилась грязная импровизация: неподчищенные следы, ведущие прямиком в Муром, словно князь специально развешивал указатели для своих врагов. Взрыв в академии — двое погибших, но главная цель, Василиса Голицына, выжила. Бомба в Боярской думе — обезврежена за двадцать минут до детонации. Похищение сына Голицына — единственный относительный успех, но и тот обернётся катастрофой, если мальчика найдут раньше, чем Терехов разыграет свою карту со «спасением».

Три удара — лишь одно плюс-минус чистое попадание. Отчаяние загнанного в угол зверя, а не расчёт опытного игрока.

Человек в кресле побарабанил пальцами по подлокотнику. Терехов превратился в отработанный материал — это стало окончательно ясно. Вопрос его замены из гипотетического превратился в практический. Но как человек практичный, он не любил разбрасываться ресурсами, даже битыми. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Муромский князь ещё мог послужить — не как союзник, разумеется, эта роль для него закончилась, — но как расходный материал. Как приманка, которая отвлечёт внимание от настоящих игроков. Как жертва, которую можно бросить на алтарь, чтобы выиграть время и посмотреть, на что способен новый князь Владимирский.

Пусть Платонов разбирается с Тереховым. Пусть тратит ресурсы, людей, время. А он будет наблюдать, анализировать, делать выводы.

Взгляд вернулся к экрану, к застывшему кадру.

Он снова запустил воспроизведение, на этот раз с другого момента. Люк под ногами приговорённого открылся, верёвка натянулась, тело дёрнулось в петле. Несколько секунд агонии — и вдруг верёвка лопнула, словно перерезанная невидимым клинком. Тело рухнуло на брусчатку. Человек в кресле замедлил воспроизведение, разглядывая каждый кадр. Вот приговорённый лежит на земле, судорожно хватая ртом воздух. Вот поднимает голову, и в его глазах — никакого удивления, только холодная решимость. Словно он знал, что выживет. Словно смерть для него была не угрозой, а всего лишь неудобством.