Император Пограничья 18 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 17

Поверх корней уже ложилась вторая часть его дара — эйдоломантия, древнюю магию звериных духов, передававшуюся в его роду от отца к сыну на протяжении тысячи лет. Призрачный каркас медведя соткался из воздуха, накрывая переплетение полупрозрачным куполом, и Сигурд ощутил знакомую тяжесть в плечах, словно дух зверя опустил на него свои могучие лапы.

Всё это заняло долю секунды.

И эта доля секунды спасла им жизнь.

Огненный шар родился у входа в лабораторию, там, где мгновение назад стояли люди в студенческой форме. Сначала — ослепительная вспышка, белая, как раскалённый металл в кузнечном горне, выжигающая тени и заставляющая глаза слезиться даже сквозь сомкнутые веки. Затем — удар, физически ощутимый, словно великан обрушил кулак на стены лаборатории. Ударная волна разлетелась во все стороны, неся с собой смерть и разрушение: стеллажи с образцами минералов взорвались фонтанами осколков, рабочие столы опрокинулись, швыряя в воздух колбы, реторты, куски кварца и гранита. Стеклянные колбы лопались с пронзительным звоном, разбрызгивая содержимое — кислоты, щёлочи, магические растворы, которые шипели и дымились, соприкасаясь с раскалённым воздухом.

Пламя ударило в защитный кокон со всех сторон разом, и корни снаружи мгновенно почернели, обугливаясь под невыносимым жаром. Сквозь щели между переплетениями Сигурд видел, как огонь пожирает всё на своём пути: деревянные стеллажи вспыхивали, точно сухая солома, каменные стены покрывались копотью и трещинами, потолочные балки стонали под напором жара. Призрачный медведь взревел беззвучно, принимая на себя удар; каркас задрожал, замерцал, грозя рассыпаться, но выстоял. Жар проникал сквозь защиту, и Сигурд чувствовал, как волосы на руках начинают тлеть, как кожа покрывается волдырями там, где кокон истончился слишком сильно. Он стиснул зубы до хруста и вложил в заклинание всё, что оставалось, питая корни собственной магической энергией, не давая им рассыпаться в пепел.

Кто-то кричал — пронзительно, отчаянно, на одной ноте. Кто-то звал на помощь, и голос срывался на хрип. А кто-то молчал, потому что мёртвые не кричат.

Три удара сердца показались вечностью.

Затем огонь отступил, рассеиваясь клубами чёрного дыма, и наступила тишина — тяжёлая, гудящая в ушах после оглушительного грохота, нарушаемая лишь стонами раненых и потрескиванием догорающих обломков.

Сигурд разорвал кокон изнутри, раздвигая обугленные корни руками. Они рассыпались в труху при первом же прикосновении — магия выгорела дотла, оставив лишь мёртвую древесину. Лёгкие тут же обожгло горячим воздухом, пропитанным запахом гари, горелой плоти и чего-то химически-едкого, от чего слезились глаза и першило в горле. Северянин закашлялся, но тут же взял себя в руки и обернулся к Василисе.

Княжна карабкалась из остатков защиты, неуклюже отталкивая обугленные корни. Её смоляные волосы растрепались и покрылись пеплом, на лбу наливалась кровью глубокая ссадина, левая скула уже начинала опухать от удара о каменный пол. Форменная одежда порвана в нескольких местах, на локтях и коленях — свежие ссадины, которые завтра превратятся в синяки. Но она была жива. Она дышала. И это было главным.

— Цела? — голос Сигурда прозвучал хрипло, словно он не разговаривал несколько дней.

Василиса кивнула, хватая ртом воздух. В её зелёных глазах плескался шок, зрачки расширились почти во всю радужку, но взгляд оставался осмысленным, руки, вцепившиеся в его предплечье, хоть и дрожали, но держались крепко.

Сигурд помог ей подняться и огляделся. Увиденное заставило его стиснуть челюсти до боли в скулах.

Половина лаборатории превратилась в обугленные руины. Там, где раньше стояли рабочие столы и стеллажи с образцами, теперь громоздились почерневшие обломки, среди которых плясали последние языки пламени. У дальней стены, ближе всего к эпицентру взрыва, лежали рваные обугленные останки двух тел. Они приняли на себя основной удар и больше не нуждались в помощи. Их одежда ещё тлела, и Сигурд отвёл взгляд, потому что некоторые вещи не должны запоминаться.

Остальные пострадали по-разному. Те, кто не успел укрыться, были отброшены ударной волной и лежали среди обломков: обожжённые, окровавленные, стонущие от боли. У одного парня неестественно вывернулась рука, сломанная в предплечье; он сидел на полу, раскачиваясь и бормоча что-то бессвязное, не чувствуя боли из-за шока. Рыжеволосая девушка, ещё недавно внимавшая каждому слову Василисы на занятии, ползла к выходу, волоча обожжённую ногу и всхлипывая.

Многих во время взрыва накрыло мебелью — опрокинувшиеся столы и стеллажи частично защитили их от огня. Но эти же столы и стеллажи, разлетевшись на куски, нанесли вторичные раны: деревянные щепки торчали из рук и спин, осколки стекла впились в лица, тяжёлые обломки придавили ноги. Один студент лежал под рухнувшим шкафом, придавленный от пояса и ниже, и тихо скулил, глядя в потолок остекленевшими от боли глазами. Девушка рядом с ним пыталась приподнять край шкафа, но её руки соскальзывали — ладони были в крови от порезов.

Несколько счастливчиков успели отреагировать на крик Сигурда, рефлекторно выставив защитные барьеры. Теперь они, пошатываясь, поднимались на ноги и озирались с выражением людей, не понимающих, как остались живы. Темноволосый парень, которого Сигурд накрыл своим коконом, сидел на полу и беззвучно плакал, глядя на тело погибшей однокурсницы, лежащей у входа. Другая девушка в очках, одна дужка сломана, стёкла треснули, судорожно ощупывала себя, проверяя, всё ли на месте.

Под ногами Сигурда что-то зашуршало. Он опустил взгляд — обрывок обожжённой бумаги, каким-то чудом уцелевший среди обломков. На закопчённой поверхности всё ещё можно было разобрать слова, отпечатанные типографским шрифтом: «Радикальные противники эгалитаризма». Северянин поднял клочок, внимательно осмотрел и убрал во внутренний карман. Доказательство. Улика. То, что поможет найти виновных.

— Сигурд…

Голос Василисы прозвучал тихо, почти неслышно на фоне стонов раненых и потрескивания догорающих обломков. Он повернулся к ней и замер.

Девушка смотрела на него, и что-то изменилось в её взгляде. Раньше там было любопытство, симпатия, лёгкое кокетство, свойственное молодой женщине, которая понимает свою привлекательность и знает, как ею пользоваться. Сейчас же Василиса смотрела на него иначе. Так смотрят на человека, которому только что стали обязаны жизнью.

Княжна вспомнила другой момент, другое спасение. Прохор тоже закрывал её собой — не раздумывая, не колеблясь, ставя её жизнь выше собственной. В нём она всегда ценила именно это: ощущение надёжности, защищённости, уверенности, что рядом с таким мужчиной ничего не страшно. Мужественность, которая не кричит о себе, а просто есть — в каждом жесте, в каждом решении, в готовности встать между ней и опасностью. Теперь то же самое она чувствовала в Сигурде. Та же сила, та же несгибаемая воля, та же безрассудная честь, заставляющая бросаться в огонь ради другого человека.

И что-то внутри неё, что-то, что она так долго держала под контролем, расцвело с новой силой.

— Ты спас мне жизнь, — произнесла Василиса, и в её голосе не было удивления, только констатация факта и нечто большее, чему она не решалась дать название.

— Сделал то, что должен был, — ответил Сигурд.

Но Василиса не отпустила его ладонь, когда он помог ей перебраться через обломки рухнувшего стеллажа. Сжала крепче, переплетая пальцы с его пальцами, и посмотрела ему в глаза — снизу вверх, потому что даже стоя она едва доставала ему до плеча. В этом взгляде было всё: благодарность, восхищение, доверие. И что-то ещё, от чего у Сигурда перехватило дыхание и сердце пропустило удар. Во всяком случае, так ей показалось.

— Идём, — сказал он наконец, с трудом заставив себя отвести глаза. — Нужно вызвать целителей и оцепить здание.

Она кивнула, всё ещё не выпуская его руку, и они двинулись сквозь дым и обломки к свету, пробивавшемуся из разбитых окон.