Император Пограничья 17 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 49

Я обвёл взглядом площадь.

— Бездушные не смогли нас сломать. Неужели мы сломаем себя сами?

По толпе прокатился ропот. Я видел, как переглядываются люди, как старожилы косятся на приезжих, а те — на старожилов. Два лагеря, готовых сцепиться при первом неосторожном слове.

— Я созвал вас, чтобы объявить о решениях, которые изменят жизнь города, — продолжил я. — Не временные меры, не затыкание дыр. Новый порядок.

Толпа замерла в ожидании.

— Первое. Городской совет.

Я обвёл взглядом площадь.

— Угрюм делится на восемь кварталов. Каждый квартал избирает старосту большинством голосов. Старосты формируют Городской совет, который будет решать повседневные вопросы: распределение работ, споры между соседями, благоустройство улиц.

Среди старожилов послышался одобрительный гул. Они понимали, что означает территориальное представительство: два-три квартала, где они живут компактно, гарантированно выберут своих.

— Никаких наследуемых привилегий, — добавил я. — Никаких квот для родов или сословий. Кто хочет влиять на жизнь города — пусть заслужит голоса соседей, делом доказав, что он радеет о всеобщем благе. Я не раздаю титулы за то, что человек родился в нужном месте. Я ценю дела, а не кровь. Кто защищал Угрюм — получит награду. Кто будет защищать — получит тоже. Но дети не наследуют заслуги отцов.

Я понимал, что это решение несовершенно. Часть старожилов хотела именно наследуемого статуса, закреплённого раз и навсегда. Со временем, когда город вырастет в десятки раз, их влияние неизбежно размоется — они «растворятся» в массе новых жителей. Но это естественный процесс, и пытаться его остановить означало бы законсервировать несправедливость. А пока территориальное представительство давало им реальную власть, заработанную, а не дарованную.

— Второе, — я повысил голос. — Признание заслуг.

По моему знаку Захар развернул большой чертёж, закреплённый на деревянной раме.

— Внутренняя стена городских укреплений станет Стеной Основателей. Имена всех, кто внёс вклад в основание и защиту Угрюма, высекут в камне. Каждый год будут добавляться новые имена — и старожилов, и приезжих. Это честь, которую нельзя купить и нельзя отнять.

Я видел, как переменились лица в первых рядах. Тихон Матвеевич прищурился, обдумывая услышанное. Марфа, бывшая староста Анфимовки, рядом с ним, прижала руку к груди.

— Улицы и площади города будут названы в честь первых жителей и павших защитников, — продолжил я. — Улица Прокопа. Улица Тихона. Площадь четырёх деревень — в память об Угрюмихе, Овечкино, Анфимовке и Дербышах.

В первых рядах кто-то охнул. Кузнец Фрол застыл с открытым ртом, словно его огрели поленом по затылку. Тихон выпрямился так резко, будто ему вставили кол в хребет, а на скулах заходили желваки, едва сдерживаемых эмоций. Рядом старик снял шапку и прижал к груди.

Для этих людей улица с именем деда или отца значила больше любых денег. Такую честь прежде получали только бояре да герои из летописей. А тут — простые старосты Прокоп и Тихон. Их имена — в камне, навечно.

— Ваши внуки будут ходить по улице деда, — произнёс я. — Правнуки будут читать имена предков на каменных стенах. Это — честь, которую не измерить рублями.

Третий пункт был, пожалуй, самым важным — и самым рискованным.

— Третье. Корпус наставников.

Я сделал шаг вперёд, к самому краю помоста.

— Вы, старожилы, знаете эту землю лучше любого приезжего. Знаете, где опасно ходить в одиночку. Знаете местные обычаи, повадки Бездушных, приметы погоды. Это знание — ваш капитал. И я предлагаю вам его использовать.

Я обвёл взглядом лица старожилов.

— Каждая семья приезжих на первый год будет приписана к семье-наставнику из местных. Наставники будут учить новичков: как выживать в Пограничье, чего остерегаться, какие правила соблюдать. За эту работу — доплата из казны, пять рублей в месяц за каждую подопечную семью.

Игнат, рязанский каменщик, переступил с ноги на ногу. Его лицо было непроницаемым, но я заметил, как он покосился на Митяя. Тот, в свою очередь, смотрел на меня с выражением, которое я не сразу расшифровал. Не благодарность, нет. Скорее — признание того, что его услышали.

Это решение тоже было несовершенным. Не все старожилы захотят возиться с приезжими, учить их, тратить время на чужаков. Но те, кто согласится, получат не просто деньги — они получат функцию. Станут нужными, а не просто «почётными». А для человека, который чувствует себя ненужным, это важнее любых компенсаций.

— Четвёртое, — продолжил я. — Единая шкала оплаты.

По толпе пробежал новый шёпот.

— С первого числа следующего месяца все работники получают одинаково за одинаковую работу при одинаковой квалификации и опыте. Плотник с десятилетним стажем получает больше плотника-новичка, но не потому, что родился в Угрюме или приехал из Рязани. Надбавки — только за мастерство и стаж, и ни за что другое.

Рязанские артельщики зашевелились. Я видел, как некоторые из них кивают с явным облегчением — для них это означало справедливость. Среди старожилов реакция была сложнее: кто-то нахмурился, кто-то пожал плечами, кто-то переглянулся с соседом.

— И пятое.

Я выждал секунду, давая толпе успокоиться.

— Те, кто переехал в частный сектор или в окрестные деревни, сохраняют право вернуться в Угрюм во время угрозы Гона. Для них будут зарезервированы места в укрытиях. Вы не перестаёте быть нашими только потому, что живёте за стеной.

Это было важно. Многие семьи старожилов, чьи дома пошли под снос, переселились в ближние сёла. Они чувствовали себя изгнанниками, выброшенными из родного города ради чужаков. Право возвращения — пусть только во время Гона — говорило им: вы по-прежнему часть Угрюма. Мы вас не забыли.

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Этот город строим все вместе. Без тех, кто жил здесь поколениями, — не было бы фундамента. Без тех, кто приехал строить, — не было бы стен. Нам нужны и те, и другие. Не враги — соседи. Не чужаки — горожане.

Толпа молчала. Я видел сотни лиц, десятки разных выражений. Кто-то кивал, кто-то хмурился, кто-то шептался с соседом. Среди приезжих преобладало одобрение — единая оплата и система наставничества давали им защиту от произвола. В рядах старожилов прокатился одобрительный гул. Скрещённые на груди руки опускались, нахмуренные лбы разглаживались. Я даже заметил несколько улыбок — редкое зрелище на этих обветренных лицах.

Мой взгляд нашёл Тихона. Бывший староста стоял в первом ряду, скрестив руки на груди. Его обветренное лицо было непроницаемым, но когда наши глаза встретились, он улыбнулся.

Рядом с ним я заметил широкоплечего мужчину — не местного, судя по одежде. Один из суздальских каменщиков, кажется, по фамилии Седаков. Он тоже кивнул, хотя и не мне, а скорее самому себе.

Тихон и Седаков стояли бок о бок. Не друзья. Вряд ли когда-нибудь ими станут — слишком много застарелой обиды, слишком много непонимания между их людьми. Но и не враги. Они слушали одну речь, кивали одним словам, готовились жить по одним правилам.

Пока — этого было достаточно.

Толпа начала расходиться, распадаясь на группы, обсуждая услышанное. Я спустился с возвышения, и ко мне тут же подошёл Захар.

— Думаете, сработает, Прохор Игнатич? — тихо спросил управляющий.

Я посмотрел на площадь, где люди — местные и приезжие — разговаривали, спорили, но не дрались.

— Посмотрим, — ответил я, — но хуже точно не станет.

Вечерние аудиенции я проводил дважды в неделю — по вторникам и пятницам. Не для всех, разумеется, а для тех, кто просил о личной встрече и чьи вопросы нельзя было решить через чиновников, управляющего или ректора академии. Обычно приходили с учебными делами, жалобами на преподавателей, иногда с личными проблемами. Простолюдины заглядывали редко — стеснялись отнимать время князя пустяками. Аристократы, напротив, являлись охотно: им было проще требовать внимания, они с детства привыкли к тому, что их голос должен быть услышан.