Император Пограничья 17 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 47

Демид Могилевский стоял посреди этого разгрома, скрестив руки на груди. При моём появлении он выпрямился и коротко кивнул. Его суровое обветренное лицо с тронутыми сединой висками было непроницаемым, но в ледяных глазах читалась усталость человека, которому пришлось разнимать озверевших людей.

— Докладывай, — велел я, обходя перевёрнутый стол с торчащими вверх ножками.

— Местные охотники сцепились с рязанскими каменщиками, — начал Могилевский, сверяясь с записями в потрёпанном блокноте. — Митяй и его компания, да рязанцы. Двадцать человек в общей сложности. Началось с оскорблений около десяти вечера, к полуночи дошло до ножей. Трое в больнице: двое с ножевыми ранениями, один с разбитой головой. Ещё двоих с сотрясениями отправили домой под присмотр родных. Остальные отделались синяками, выбитыми зубами и ушибами. Все участники драки арестованы и доставлены в цитадель.

Я присел на корточки возле особенно крупного кровавого пятна. Судя по количеству — кого-то здесь серьёзно порезали.

— Свидетели?

Демид указал на группу людей, жавшихся к дальней стене под присмотром стражника. Молодой мужчина лет двадцати пяти с жидкой бородкой — сын трактирщика Харитонова, управлявший этим филиалом — нервно переминался с ноги на ногу. Рядом с ним стояли несколько посетителей — кто в рабочей одежде, кто в простых рубахах.

Я подошёл к ним и задал простой вопрос:

— Кто первый начал?

Ответы посыпались наперебой, и каждый противоречил предыдущему. Местный мужик с синяком под глазом, видимо, получивший свою долю в общей свалке, заявил:

— Рязанцы первые начали, Ваша Светлость! Говорили, что мы дикари из болота, что без них тут бы до сих пор в землянках жили.

Молодой парень с рязанским говором тут же перебил:

— Враньё! Эти деревенщины нас провоцировали с самого начала. Обзывали понаехавшими уродами, говорили, что мы их хлеб отбираем.

Сын трактирщика только разводил руками, бормоча что-то о том, что он пытался всех успокоить, но куда там — словно бешеные псы сцепились.

Демид наклонился к моему уху и произнёс негромко:

— Мои ребята порасспрашивали. Митяй и ещё двое были заводилами с нашей стороны. С рязанской — некий Игнат, каменщик. Он первым за нож схватился, но его спровоцировали.

Я кивнул и направился к выходу. Здесь я узнал достаточно — или, вернее, понял, что правды от свидетелей не добиться. Каждый видел то, что хотел видеть, и запомнил то, что подтверждало его картину мира.

В тюремных камерах цитадели было прохладно и сыро. Светокамни в железных держателях бросали ровный свет на каменные стены. Я прошёл мимо ряда решёток, пока не нашёл нужных.

Митяй сидел на деревянной лавке, прислонившись спиной к стене. Его лицо представляло собой сплошной синяк — распухший нос, рассечённая бровь, заплывший глаз. Кровь из разбитой губы уже засохла тёмной коркой. Напротив, в соседней камере, сидел рязанец Игнат — широкоплечий мужчина лет тридцати с перевязанной рукой. Повязка пропиталась кровью, и было видно, что рану наспех обработали прямо здесь, не отправляя в лазарет.

Оба молчали. Не смотрели друг на друга, не смотрели на меня.

Я остановился между их камерами и позволил Императорской воле просочиться в голос — не давящей силой, не принуждением к подчинению, а мягким, но неодолимым побуждением говорить правду. Не для наказания. Для понимания.

— Почему? — спросил я негромко.

Тишина длилась несколько секунд. Потом Митяй поднял голову, и в его здоровом глазу полыхнула застарелая обида, которую он больше не мог держать внутри.

— Они думают, что они тут хозяева, — выдавил он сквозь разбитые губы. — Живут в нашем остроге. Едят нашу еду. Получают больше нас за ту же работу. А мы для них — мусор под ногами. Грязь деревенская. Шелупонь!

— Сегодня днём я объявил о надбавках для местных, — напомнил я. — О доплате за снесённые дома. О дополнительных сотках для каждой семьи старожилов.

Митяй криво усмехнулся разбитыми губами:

— Помню. Только… — он замолчал, подбирая слова. — Дело не в деньгах, князь. Дело в том, как они на нас смотрят. Сверху вниз. Словно мы тут не жили, пока они ещё под стол пешком ходили.

Его голос дрожал от еле сдерживаемой ярости и чего-то ещё — чего-то похожего на отчаяние.

— Мой прадед строил эту деревню. Мой отец защищал её от Бездушных. Я сам десять лет охотился в этих лесах, рисковал шкурой каждый день. А теперь приезжают какие-то рязанцы и говорят мне, что я нелюдь болотная. Какая разница, сколько мне доплатят, если меня за человека не считают⁈

Я смотрел на них обоих — на Митяя с его разбитым лицом и застарелой обидой, на Игната с его перевязанной рукой и усталым непониманием — и понимал: драка лишь подтвердила масштаб накопившихся противоречий.

Я выслушал старожилов, пообещал деньги и землю, произнёс правильные слова. А через несколько часов двадцать человек едва не убили друг друга в трактире.

Деньги и земля — это фундамент. Без них никакого примирения не выстроишь. Но одним фундаментом дом не заменишь. Застарелые обиды не исчезают за один день, и эта драка была тому доказательством.

Тихон сказал мне прямым текстом: «Мы против того, чтобы нас за людей второго сорта держали». Материальные меры я объявил. Теперь нужно что-то большее.

Митяй и такие, как он, боялись потерять свой мир. Тот мир, где они были хозяевами своей земли, где их имена что-то значили, где могила деда находилась в двух шагах от родного дома. Город наступал на этот мир, поглощал его, переваривал — и создавал на его фундаменте что-то новое, незнакомое, чужое. Никакими рублями этот страх не заглушить.

А Игнат и другие приезжие обижались на враждебность, которой не заслужили. Они не отнимали ничьей земли, не выгоняли никого из домов — они просто приехали работать, строить, жить. И вместо благодарности получали презрение и ненависть.

Два страха столкнулись в этом трактире. Страх потерять прошлое — и страх не обрести будущего. И пока я не найду способ примирить их, такие драки будут повторяться снова и снова. Хоть каждый день объявляй о новых надбавках.

Проблема оказалась глубже, чем казалась на первый взгляд. И решать её придётся не указами и компенсациями, а чем-то совсем другим.

Нужно не наказывать. Нужно объединять людей.

Глава 16

Утро выдалось хмурым — низкие тучи затянули небо над Угрюмом, и сквозь окна кабинета едва пробивался серый свет. Я сидел за столом, разглядывая лица собравшихся, и ощущал знакомую тяжесть в груди. Ту самую, что появляется, когда понимаешь: проблема глубже, чем казалось на первый взгляд.

Захар устроился на дальнем конце стола. Напротив меня расположился Григорий Мартынович Крылов, специально приехавший из Владимира, где он продолжал налаживать правоохранительную систему, после моего ночного звонка. Его проницательные серые глаза внимательно изучали бумаги, разложенные на столе. Рядом с ним сидел Артём Стремянников — молодой финансист выглядел собранным, несмотря на ранний час. Германн Белозёров занял место справа от меня, его обычно спокойное лицо выражало озабоченность.

— Докладывай, — кивнул я Крылову.

Тот открыл папку с документами, и я заметил, как дрогнули его аккуратно подстриженные усы — верный признак того, что новости будут неприятными.

— Могилевский подбил статистику за последний квартал, — начал Григорий Мартынович, и его голос звучал сухо, по-деловому. — Четырнадцать конфликтов между местными и приезжими. Три полноценные драки. Одна поножовщина — та самая, вчерашняя. Тенденция, князь, неутешительная: в первый месяц квартала было два инцидента, во второй — четыре, в третий — восемь. Рост геометрический.

Я молча кивнул, предлагая продолжать. Крылов перевернул страницу.

— Большинство конфликтов происходит в трёх местах: на рынке, в трактире Харитонова и на строительных площадках. Поводы разные — от оскорблений до споров о месте в очереди. Но суть одна: две группы людей, которые друг друга не переваривают.