Император Пограничья 17 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 34

Это была не сделка. Это была вера. Человек поставил на меня всё.

— У вас были успехи в сельском хозяйстве, — припомнил я данные из досье. — Урожайность в ваших сёлах превышала соседние на треть.

— Новые методы обработки, Ваша Светлость, — Воскобойников оживился, явно попав на любимую тему. — Привёз агронома из Пруссии, экспериментировали с севооборотом. Соседи крутили пальцем у виска, а через три года сами приезжали спрашивать, как мы такого добились.

— Тогда у меня для вас есть дело. Слышали о Земледельческом приказе?

Боярин нахмурился, перебирая в памяти названия.

— Признаться, нет. Хлебный знаю, Житный, Провиантский…

— Их больше нет, — я чуть усмехнулся. — При недавней реформе во Владимире все три расформированы и объединены в один.

— Объединены? — Воскобойников удивлённо приподнял брови. — Но они же занимались разными вещами.

— В том-то и беда, что разными, но связанными. Хлебный приказ ведал закупками зерна и снабжением Стрельцов. Житный собирал запасы на случай неурожая и раздавал хлеб голодающим. Провиантский отвечал за продовольствие армии. Три ведомства, три начальника, три канцелярии — и ни один не отвечал за конечный результат.

Воскобойников медленно кивнул, и по его лицу я видел, что он уже понимает, к чему я веду.

— Когда случался недород, — продолжил я, — Хлебный приказ говорил: мы закупили всё, что было на рынке, спрашивайте с Житного, почему запасы пусты. Житный кивал на Провиантский: это они забрали всё для армии. Провиантский разводил руками: нам приказали, жалуйтесь в Хлебный. Круг замыкался, виноватых не было, а люди голодали.

— И воровали при этом все трое, — добавил боярин с кривой усмешкой. — Знакомая картина. У нас в Казани то же самое с Лесным и Строительным приказами.

— Именно. Поэтому теперь есть единый Земледельческий приказ. Он отвечает за всё: закупки, запасы, снабжение армии, а сверх того — за развитие сельского хозяйства, разработку новых техник и технологий. Один начальник, одна ответственность.

Я поднялся и подошёл к окну, собираясь с мыслями.

— Мой артефактор Арсеньев и алхимик Зарецкий за последний год разработали немало полезного. Магические сеялки, которые сами регулируют глубину заделки семян. Жатки с зачарованными лезвиями, не требующими заточки. Улучшенные плуги, культиваторы, опрыскиватели. Есть алхимические средства: концентрат для обработки семян, повышающий всхожесть вдвое, эликсиры выносливости для работников в страду, методы улучшения почвы Реликтами.

Я обернулся к Воскобойникову.

— Всё это прекрасно работает в Угрюме. Но Угрюм — это капля в море. Чтобы княжество не зависело от привозного хлеба, нужно масштабировать разработки на всю территорию. Передать технологии в Приказы, обучить людей, наладить производство инструментов, проследить за внедрением.

Боярин помолчал, осознавая масштаб задачи. Потом медленно произнёс:

— Вы хотите, чтобы я стал координатором между ведомствами?

— Между несколькими. Земледельческий приказ, артефакторные мастерские, алхимические лаборатории, местные управы. Добьётесь, чтобы через два года каждый крестьянин во Владимирском княжестве знал, что такое обработка семян концентратом и зачем нужен севооборот.

Воскобойников потёр подбородок.

— Это огромная работа. Чиновники будут сопротивляться, крестьяне — недоверчиво коситься на всё новое…

— Знаю. Поэтому и нужен человек, который сам через это прошёл. Который на собственном опыте доказал, что новые методы работают, и умеет убеждать скептиков.

Боярин выпрямился в кресле. В его глазах появился тот особый блеск, который я видел у людей, получивших задачу по плечу.

— Не подведу, Ваша Светлость.

Я смотрел, как за окном садится солнце. Четыре разных пути в Угрюм — амбиции младшего сына, отчаяние вдовы, холодный расчёт прагматика, чистая вера идеалиста. Все они вели к одному: новой элите, которую я формировал по крупицам, отбирая тех, кто готов служить не за страх, а потому что видел в моём деле смысл.

Добромыслов явился точно в назначенное время — старая купеческая привычка, которую не выбьешь никакими деньгами и титулами. Иногда от простой пунктуальности зависел исход сделки, ведь торговый партнёр мог принять опоздание за неуважение.

Я наблюдал из окна, как он выбирается из кареты, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Пожилой человек с седыми бакенбардами, в строгом тёмном сюртуке, без лишней купеческой показухи — он никогда не выставлял богатство напоказ, хотя мог бы позволить себе любую роскошь.

Когда Роман Ильич вошёл в кабинет, я сразу отметил его взгляд — острый, цепкий, совсем не стариковский. Такие глаза бывают у людей, которые слишком долго высматривали что-то важное и разучились смотреть иначе.

— Ваша Светлость, — купец слегка поклонился. — Получил ваше приглашение. Признаться, удивился — вроде бы всё уже порешали по поводу инвестиций в Угрюм…

— Присаживайтесь, Роман Ильич, — я указал на кресло напротив своего стола. — Этот вопрос связан не со строительством. У меня есть новости о вашей дочери.

Добромыслов замер на полушаге. Трость в его руке дрогнула, костяшки пальцев побелели от напряжения. Он стоял так несколько мгновений, словно боялся пошевелиться и спугнуть что-то хрупкое, невидимое.

— Об… Ульяне? — голос его осёкся.

— Садитесь, — повторил я мягче.

Купец опустился в кресло, не сводя с меня глаз. Я видел, как в них мелькает целая буря — надежда, страх, недоверие, снова надежда. Пятнадцать лет он ждал этих слов.

— Ульяна жива, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза.

Добромыслов издал странный звук — не то всхлип, не то вздох. Его лицо исказилось, словно он получил удар под дых. Трость выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на ковёр, но купец даже не заметил этого.

— Жива… — прошептал он. — Моя девочка жива…

Я дал ему несколько мгновений, чтобы справиться с первой волной эмоций. Роман Ильич сидел неподвижно, только руки его мелко дрожали, и он сцепил пальцы на коленях, пытаясь унять эту дрожь.

— Мы нашли её имя в документах Гильдии Целителей, — продолжил я. — Она содержится в месте под названием «Оранжерея». Это закрытый комплекс где-то на юге Содружества.

— Оранжерея… — Добромыслов повторил слово, словно пробуя его на вкус. — Что это за место? Почему они держат её там?

— Из-за её Таланта. Вы говорили, что Ульяна умела ускорять рост растений.

— Да, — купец кивнул, и в его глазах мелькнуло далёкое воспоминание. — Ещё девочкой она могла заставить розовый куст зацвести посреди зимы. Мы думали, это просто детские шалости, игра воображения. А потом…

Он замолчал. Я понимал, о чём он думает. Потом пришли долги, потом — тюрьма, потом — Фонд Добродетели со своими «добрыми намерениями».

— Гильдия использует её для выращивания Реликтов, — сказал я. — Её Талант слишком редок и ценен, поэтому её не убили. Она — ресурс, который они эксплуатируют.

Добромыслов вздрогнул, услышав слово «ресурс». Я видел, как его лицо ожесточилось, как за болью проступил гнев — холодный, выдержанный годами гнев человека, который знал цену ожиданию.

— Где это место? — спросил он хрипло. — Я заплачу любые деньги. Найму армию. Куплю каждого чиновника от Москвы до Астрахани, если понадобится…

— Мы пока не знаем точного местоположения, — я покачал головой. — И ваши деньги не нужны. Я уже отдал приказ найти её. Мои люди работают над этим прямо сейчас. Трое бывших членов руководства Гильдии сотрудничают со следствием. Рано или поздно мы узнаем, где находится «Оранжерея».

— А когда узнаете?

— Когда узнаем — мы её освободим.

Простые слова, но я вкладывал в них всю тяжесть обещания. Добромыслов смотрел на меня долго, изучающе, словно пытался прочесть что-то за моими глазами. Потом медленно кивнул.

— Пятнадцать лет, — произнёс он тихо. — Пятнадцать лет я ложился спать и не знал, жива ли моя дочь. Пятнадцать лет я строил эту проклятую торговую империю только затем, чтобы однажды посмотреть в глаза тем, кто её забрал. И всё это время я боялся… боялся, что однажды кто-нибудь скажет мне правду, и правда окажется страшнее неизвестности.