Император Пограничья 17 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 28

— Давно пора, — первым отозвался Михаил, откладывая недоеденный хлеб. — Мы и так проводим в Угрюме больше времени, чем здесь. Какой смысл мотаться туда-сюда?

— К тому же, — подхватил Степан, — вокруг князя Платонова вечно какие-то происшествия случаются. То Бездушные, то наёмники, то штурм какой-нибудь базы. Так мы хоть будем ближе к потенциальным заказам.

Григорий кивнул, поглаживая рукоять кинжала на поясе.

— Разумно. В Пограничье работы хватает, а людям Платонова мы уже доказали, чего стоим. Лучше быть под рукой, чем добираться полдня, когда жареным запахнет.

— И своих не бросим, если что, — добавил Фёдор негромко. — Там, в Угрюме, половина наших уже корни пустила. Дома присмотрели, семьи хотят перевезти. Негоже волчью стаю разбивать.

Ярослава кивнула. «Своих не бросаем» — этот принцип был священен для Северных Волков. Ни раненых, ни павших они никогда не оставляли на поле боя. За пять лет ни один из её людей не был брошен умирать в одиночестве, и она не собиралась менять это правило.

— Решено, — подвела итог Засекина. — Начинаем погрузку экипировки и личных вещей. Фёдор, составь список того, что оставляем здесь, и того, что забираем. Степан — отвечаешь за транспорт. Григорий — пересчитай боезапас.

Бойцы закивали, уже прикидывая в уме объём предстоящей работы.

Марков поднял свою кружку.

— За командира! — произнёс он. — За Северных Волков! И за то, чтобы Шереметьев однажды проснулся и увидел нас у своей кровати!

Кружки сдвинулись с глухим стуком, и вино плеснуло через край на старые доски стола. Ярослава пила вместе со всеми, чувствуя, как что-то сдвигается в её душе — не ломается, а именно сдвигается, освобождая место для чего-то нового рядом со старой болью и старой ненавистью.

Месть за отца никуда не делась. Она по-прежнему горела внутри неё холодным пламенем, которое ничто не могло погасить. Но теперь к этому пламени добавился свет — тёплый, живой, настоящий. И это, как ни странно, не делало её слабее.

Утреннее солнце косыми лучами пробивалось сквозь высокие стрельчатые окна приёмной залы, отбрасывая золотистые пятна на каменный пол. Я сидел в кресле с высокой спинкой, рассеянно постукивая пальцами по подлокотнику, и в который раз отмечал, насколько изменилось моё жилище за последние полгода.

Новая резиденция разительно отличалась от того деревянного дома воеводы, где я провёл первый год в Угрюме. Два этажа добротного камня, привезённого из нашего карьера, широкие коридоры с арочными сводами, просторные залы. Приёмная, где я принимал посетителей, была обставлена строго и функционально: массивный дубовый стол для документов, несколько кресел для гостей, гобелен с картой Пограничья на стене — без той показной роскоши, которой так любили окружать себя аристократы Содружества, но достойно княжеского жилища.

Артём Стремянников вошёл точно в назначенное время — педантичность была одной из тех черт, за которые я его ценил. Молодой финансист нёс под мышкой папку с документами, и по блеску в его глазах я понял, что новости будут интересными.

— Доброе утро, Прохор Игнатьевич, — Стремянников коротко поклонился.

— Присаживайся, Артём, — я указал на кресло напротив. — Что там у тебя?

Бывший банкир устроился, раскрыл папку и несколько мгновений перебирал бумаги, словно собираясь с мыслями. Это было на него не похоже — обычно Артём формулировал доклады с безупречной чёткостью.

— За последний месяц, — начал он наконец, — в канцелярию поступило одиннадцать прошений от боярских родов разных княжеств. Все они просят разрешения на переезд в Угрюм на постоянное проживание.

Я откинулся в кресле, не скрывая удивления. Этого я не ожидал.

После той «чистки» во Владимире, после публичных казней и судебных процессов над казнокрадами я ожидал, что аристократия начнёт обходить меня десятой дорогой. Когда вешаешь боярина за воровство — неважно, насколько обоснованно, — остальные бояре запоминают это надолго. Я готовился к холодности, к тихому саботажу, к осторожным интригам из-за угла. Но точно не к тому, что знатные роды начнут проситься под мою руку.

— Одиннадцать, — повторил я задумчиво.

Впрочем, удивление быстро сменилось пониманием. Я вспомнил свою речь на церемонии в академии — слова о том, что происхождение есть обязательство, а не только привилегия. О том, что академия даёт равные условия не для унижения знати, а чтобы каждый мог доказать, чего стоит сам. Я произносил их искренне, обращаясь к родителям новых студентов. Похоже, они разошлись дальше, чем я рассчитывал.

— Репутация работает в обе стороны, — произнёс я вслух.

— Именно так, Ваша Светлость, — Стремянников кивнул. — Жёсткие меры отпугнули коррупционеров, но привлекли тех, кто устал от старой системы. Тех, кого затирают более ловкие интриганы и кому невозможно подняться без взяток и связей.

Логично. Честные аристократы, а такие существуют, увидели в моих действиях не угрозу сословию, а угрозу тем, кто превращает титул в лицензию на воровство. Принципиально важное различие.

— Расскажи о просителях, — велел я.

Стремянников зашелестел бумагами.

— Первая категория — младшие сыновья без наследства. Их четверо. Старшие братья получают земли и титулы, а им остаётся либо служба в армии, либо медленное угасание в тени родственников.

Это было понятно. Проблема младших сыновей стара как мир — я сталкивался с ней ещё в те времена, когда земли моего отца умещались между несколькими фьордами.

— Дальше — три обедневших вдовы с малолетними наследниками. Мужья погибли в стычках с Бездушными или от болезней, родственники растаскивают наследство. Ищут защиты и возможности сохранить хоть что-то для детей.

— Так…

— Двое прагматиков с капиталом, — продолжил Артём, переворачивая страницу. — Купеческого происхождения, недавно получившие дворянство. В своих княжествах они чужаки среди старых родов, здесь надеются начать с чистого листа.

— И последние двое?

Финансист помедлил.

— Беглецы. Один в опале у князя Шереметьева за какие-то старые грехи. Второй — бывший чиновник из Рязани, которого выжили конкуренты. Оба утверждают, что пострадали несправедливо, но это требует проверки.

Я кивнул, складывая в голове общую картину. Младшие сыновья, вдовы, выскочки, опальные — пёстрая компания. Каждый со своими мотивами, каждый чего-то ищет.

— Кого принимать первым? — спросил Стремянников.

Я поднялся и подошёл к окну. За стеклом расстилался Угрюм — уже не та крошечная деревенька, которую я застал полтора года назад. Каменные здания академии, кварталы новых домов, дымы мастерских. Город рос, и вместе с ним росли мои потребности в людях.

Мне нужна аристократия. Не для статуса — я никогда не гнался за внешними атрибутами власти. Нужна для управления землями, которые всё прибывают под мою руку. Невозможно тянуть все вопросы в одиночку, нельзя лично контролировать каждую деревню, каждое поместье, каждый торговый договор. Нужны люди, которым можно доверить кусок работы и не проверять каждый их шаг.

Вопрос в том, как привлечь нужных и отсеять паразитов.

В прежней жизни я решал эту задачу годами — присматривался к каждому человеку, проверял в деле, награждал верных и безжалостно карал предателей. Система работала, но требовала времени. Здесь времени было меньше.

— Устроим день аудиенций, — сказал я, не оборачиваясь. — В конце недели. Всех по очереди, без исключений.

— Каковы критерии отбора? — деловито уточнил Артём.

Я повернулся к нему.

— Пусть покажут себя. Я хочу видеть их лица, слышать их голоса. Хочу понять, чего они на самом деле ищут — возможности служить или возможности кормиться. Бумаги могут лгать, а человек, когда смотришь ему в глаза, выдаёт себя жестами, паузами, тем, как формулирует просьбы.

Стремянников кивнул, делая пометки в блокноте.

— Подготовлю подробные досье на каждого. Проверю их прошлое, финансовое положение, причины, по которым покинули свои земли.