Конец парада. Больше никаких парадов - Мэдокс Форд Мэдокс - Страница 6

– Полагаю, вы правы, – медленно произнес его собеседник. – Но я-то тогда что здесь делаю? Мне невыносима служба. Невыносима вся эта скотская возня.

– Почему бы вам, действительно, не податься в штабные? Тамошние щеголи вас с руками оторвут. Бьюсь об заклад, господь предназначил вас для разведки, а не для того, чтобы месить грязь в пехоте.

– Не знаю… – устало буркнул молодой офицер. – Я служил в батальоне и думал там остаться. Вообще-то меня прочили в Министерство иностранных дел, однако стараниями дядюшки передо мной захлопнулись все двери. Так я и попал на фронт. Командиры подобрались так себе. Кто-то должен был оставаться с батальоном. У меня и в мыслях не было подвести всех и перебраться в теплое местечко.

– Полагаю, вы говорите как минимум на семи языках, – предположил Тидженс.

– На пяти, – снисходительно поправил его собеседник. – Еще на двух читаю. Плюс к этому, конечно же, греческий и латынь.

Внезапно в круг света, неестественно чеканя шаг, ворвалась странная, словно одеревеневшая, фигура в коричневом сукне и высоким безжизненным голосом доложила:

– У нас опять чертовы потери!

В тусклом свете казалось, будто левая половина лица и груди вошедшего задрапирована черным крепом. Он издал визгливый, дребезжащий смешок и согнулся пополам в подобии неловкого церемонного поклона, а затем, так и не распрямившись, рухнул на жаровню, скатился на пол и застыл, откинувшись навзничь, на коленях у отдыхавшего на полу посыльного из Ронды – как если бы они были подружками, по очереди расчесывавшими друг другу косы. Теперь в отблесках пламени казалось, будто на лицо и грудь упавшему плеснули ведро алой краски, и она блестела, переливалась и… пульсировала. Посыльный, прижатый к полу, сидел, открыв рот. Красная жижа хлынула на пол, как грязевой поток во время дождя. Неужели человеческое тело способно так щедро извергать кровь? Тидженсу не давала покоя странная фантазия молодого офицера, считавшего, будто он и его злополучный дядюшка большие друзья. В мирное время этот молодчик, поди, подавал бы в лавке своего дяди ботинки клиентам на примерку, а с торговцами Тидженс компанию не водил. На него навалилось тяжелое чувство, уже однажды им испытанное, когда он пытался спасти раненую лошадь. Из огромного пореза на груди у той обильно сочилась кровь, отчего казалось, будто ее передняя нога одета в алый чулок. Пришлось одолжить у спутницы нижнюю юбку, чтобы перевязать бедное животное.

Пересилив себя, Тидженс медленно и тяжело двинулся к упавшему. Лицо обдало жаром от пылавших в ведре углей. Только бы не запачкать руки кровью, иначе все пальцы слипнутся. Он подхватил тело под спину, надеясь, что там чисто, но не угадал – ткань насквозь пропиталась теплой влагой.

Снаружи донесся голос старшины Коули:

– Сигнальщик, вызвать сюда двух младших капралов из санитарной службы и четырех солдат. Двух санитаров и четырех солдат!

Ночь прорезал протяжный прерывающийся звук горна – скорбный и безрадостный.

Тидженс с облегчением подумал, что не ему, хвала господу, придется решать эту проблему. Окоченевшее тело оттягивало руку, близкий огонь обжигал лицо. Он задыхался.

– Выбирайся из-под него, черт бы тебя побрал! – прикрикнул он на посыльного из Ронды. – Ты ранен?

Маккензи хотел помочь, но с другой стороны к телу было не подойти – мешала жаровня. Посыльный короткими рывками стал отодвигаться назад, словно выбираясь из-под дивана, и причитал:

– Вот бедолага… «Ноль-девять» Морган! Так его разворотило, я поначалу и не признал. Богом клянусь, не признал.

Тидженс медленно опустил мертвое тело на пол – гораздо бережнее, чем обращался бы с живым. И тут мир погрузился в хаос адского грохота, сквозь который даже собственные мысли с трудом пробивались к сознанию. Он думал о том, что болтовня Маккензи о дружбе с дядюшкой, несомненно, не больше, чем нелепые фантазии. А еще ему вспоминалось – очень живо и выпукло – лицо девушки, завладевшей его сердцем, убежденной пацифистки. Интересно, какое бы выражение оно приняло, узнай она, чем он сейчас занят. Этот вопрос отчего-то сильно его тревожил. Пожалуй, скривилось бы от отвращения. Он стоял, растопырив грязные, липкие руки, чтобы не запачкать полы кителя. Лучше об этом не думать. При каждом шаге толстые подошвы чмокали, приклеиваясь к липкому полу. Он вспомнил, что не отправил посыльного в канцелярию пехотной учебки, чтобы узнать, сколько человек нужно будет выделить завтра в наряд по гарнизону, и теперь это сильно действовало ему на нервы. Придется здорово попотеть, чтобы уведомить всех назначенных офицеров, – те наверняка уже разбрелись по местным борделям. И все же, какое чувство отразилось бы у нее на лице? Хотя что ему теперь до этого? Они все равно больше не увидятся. Наверное, отвращение… Тидженс вдруг осознал, что после начала налета так ни разу и не взглянул на Маккензи, чтобы проверить, как тот переносит шум, однако искать его глазами не стал – парень уже порядком ему наскучил. Все же интересно, как изменилось бы ее лицо. Он ни разу не видел на нем отвращения. Лицо у нее было совершенно не примечательное. Простое, но славное. У Тидженса внутри все перевернулось. Как можно было думать о любимой, когда перед ним, запрокинутое навзничь, ухмылялось другое лицо – точнее, то, что от него осталось! Нос был на месте, как и половина челюсти с поблескивающими зубами. Удивительно, насколько отчетливо выделялись на фоне кровавого месива острый нос и зубы, чем-то напоминавшие пилу. Уцелевший глаз беззаботно пялился на брезентовый потолок. Упокоился с усмешкой. Невероятно, что после такого удара бедолага вообще смог вымолвить хоть слово. Похоже, он уже был мертв, когда сообщал о потерях. Слова вылетели из него машинально вместе с последним выдохом. Вероятно, посмертный условный рефлекс… А уступи Тидженс уговорам и отпусти его в увольнительную, он был бы сейчас жив!

Вообще-то у Тидженса имелись резоны для отказа. Бедняге лучше было находиться здесь, чем дома. Равно как и самому Тидженсу – с момента последнего отъезда он не получил от домашних ни одного письма. Сплетни и те до него не доходили. Даже счета. Лишь несколько проспектов от торговцев антикварной мебелью. Уж эти-то про него никогда не забудут. А с женой они давно миновали период нежных посланий, о чем тут говорить. Интересно, перевернется ли у него опять все внутри, если он снова подумает о любимой. В прошлый раз его утешила такая реакция: значит, чувства еще сильны. Он сознательно направил на нее все свои мысли. Решительно. Настойчиво. Тишина… Представил себе ее милое, ничем не примечательное, свежее лицо, при одном воспоминании о котором у него замирало сердце. И сердце покорно замерло. Какое послушное! Лицо нежное, словно подснежник, но не любой, а самый-самый первый, пробивающийся из-под сугроба, когда гончие несутся сквозь подлесок. Пришло на ум сентиментальное «Du bist wie eine Blume»[4]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.