Конец парада. Больше никаких парадов - Мэдокс Форд Мэдокс - Страница 1

Форд Мэдокс Форд

Конец парада. Больше никаких парадов

Ford Madox Ford

Parade's End

Перевод с английского Ксении Карповой

Литературный редактор Сергей Рюмин

© Карпова К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Часть первая

I

Внутри, стоило переступить порог, открывалось неустроенное прямоугольное пространство, окутывающее теплом после промозглой зимней ночи и пронизанное, словно пылью, буро-оранжевым светом. Вся конструкция по форме походила на домик, вроде тех, какие обычно рисуют дети. В центре стояло ведро, наполненное раскаленными углями и накрытое листом железа в форме совка. Тусклый свет, проникавший сквозь отверстия в стенках ведра, выхватывал три фигуры в коричневых кителях с латунными пуговицами. Двое младших чинов устроились на полу у самой жаровни; еще четверо мужчин сидели парами, сгорбившись над столами в противоположных концах барака, в позах крайнего безразличия. С козырька над черным параллелограммом дверного проема то и дело капала собиравшаяся влага – звонко и ритмично, будто выстукивая мелодию. Те двое, что сидели на корточках у ведра, в мирной жизни бывшие шахтерами, завели тихий разговор на невнятном певучем диалекте, который тянулся и тянулся нескончаемым монотонным потоком безо всякого оживления, будто один рассказывал длинные истории, а второй внимал и временами рыком выражал понимание и сочувствие.

Внезапно с небес на землю словно рухнул гигантский чайный поднос, целиком заполнив повелительным грохотом черный круг горизонта. «Тах! Тах! Тах!» – отозвались бесчисленные листы железа. Через мгновение глиняный пол батальонной канцелярии содрогнулся, воздух надавил на барабанные перепонки. По вселенной прокатился мощный раскат грома, его чудовищное эхо обрушилось на людей, сидящих внутри, кого толкая в сторону, кого пригибая к столу, и ночь заполнилась мерным, деловитым треском, напоминающим шум стремительного и неудержимого лесного пожара. Когда один из сидевших на полу пригнул голову, свет от огня скользнул по его губам, отчего те показались неправдоподобно алыми и пухлыми и при этом все продолжали и продолжали говорить.

Двое у жаровни были из валлийских шахтеров; один до службы трудился в долине реки Ронды и еще не успел обзавестись собственной семьей, а вот второй, выходец из Понтардилайса, был человеком зажиточным – его жена держала прачечную, и незадолго до начала войны он перестал спускаться в забой. Сидевшие за столом справа от входа служили старшинами; один был канадцем британского происхождения, второй – коренным англичанином из графства Суффолк, отслужившим шестнадцать лет в полку линейной пехоты и мечтавшим о скорейшей отставке. За столом в противоположном углу барака расположились офицеры в чине капитана. Тот, что помоложе, шотландец с оксфордским образованием, относился к регулярной армии. Другой, крупный, в средних летах, родом из Йоркшира, служил в добровольческом батальоне.

Одного из сидевших у жаровни посыльных одолевала жгучая злость. Командир не отпустил его домой разобраться, почему жена, продавшая прачечную, до сих пор не получила от покупателя причитавшиеся ей деньги. Мысли же его собеседника были полностью поглощены одной ненормальной черно-белой коровой голштинской породы, о которой ему написала его девушка, работавшая на ферме в горах у городка Карфилли.

Старшина-англичанин был чуть не до слез раздосадован вынужденной задержкой маршевой команды. Они не могли выступить раньше полуночи. Негоже бойцам вот так болтаться и околачиваться без дела. Ждать никто не любит, само собой. Ожидание и безделье провоцируют недовольство. Кому это понравится? И почему интендант учебной части не позаботился о своевременном пополнении запаса свечек для армейских фонарей? Бойцы не должны ждать и лодырничать. А ведь скоро их придется чем-то кормить. Интендант сам же будет ворчать. Начнет возмущаться, но распорядится, конечно, приготовить провиант. Само собой потратиться придется прилично. Две тысячи девятьсот девяносто четыре порции по полтора пенни за каждую. Но держать людей до полуночи не только без дела, но и без ужина никак нельзя. Тем более бедолаги впервые едут на фронт.

Старшина-канадец тоже был озабочен, правда, совсем по другому поводу: ему не давала покоя купленная накануне на артиллерийском складе в городе записная книжица в переплете из свиной кожи. Он с трепетом представлял, как будет вытаскивать ее на плацу, чтобы зачитать очередной доклад адъютанту – сам высокий, статный, подтянутый, да еще и с такой роскошной вещицей в руках. Но, вот беда, он никак не мог вспомнить, положил ли свое сокровище в вещмешок. При себе у него книжицы точно не было. Он ощупал правый и левый нагрудные карманы, правый и левый карманы в полах кителя, а также все карманы своей шинели, висевшей тут же на гвозде. Солдат, приставленный к нему денщиком, божился, что упаковал книжицу месте с другими вещами, но доверия ему было мало. Вот досада! Старая записная книжка, приобретенная еще в Онтарио, порвалась и обтрепалась. Ее было неловко доставать, когда офицеры Британской империи обращались с вопросами. Это давало им ложное представление о канадских войсках как о каких-то голодранцах. Очень досадно! А ведь он как-никак занимался аукционными торгами. Спору не было: при таком раскладе пополнение прибудет на станцию и погрузится на поезд не раньше половины второго. О чем тут говорить? Но вот пропажа новой записной книжки – это не шутки. Старшина уже нарисовал в своем воображении пленительную картину, как сразит всех, когда, вытянувшись в струнку, вытащит ее из кармана, чтобы сообщить дотошному адъютанту нужную цифру. Несомненно, теперь, когда они оказались во Франции, все адъютанты будут британскими офицерами. Какая досада!

Внезапный оглушительный грохот донес до присутствующих в канцелярии – каждому лично и всем в совокупности – нестерпимо проникновенную весть. После рвотных спазмов смерти остальные звуки казались оглушающей тишиной, терзающей уши, в которой отчетливо слышался стук собственного сердца. Молодой офицер заполошно вскочил на ноги и бросился к висевшей на гвозде портупее. Его взрослый товарищ, сидевший напротив и даже не подумавший изменить свою расслабленную позу, махнул ему рукой, призывая сесть на место. Было яснее ясного: мальчишка, оказавшийся самым старшим по званию в этой конуре, потерял голову. Взвинченный, до смерти усталый, он бросал своему товарищу резкие, оскорбительные, неразборчивые слова, и тот отвечал ему столь же резко, отрывисто и неразборчиво, продолжая настойчиво призывать жестом вернуться за стол.

Опытный старшина-англичанин сообщил своему собеседнику – впрочем, не слишком громко, почти беззвучно, – что у капитана Маккензи, похоже, очередной панический припадок. Старый вояка чувствовал, как в его по-матерински жалостливом сердце, болевшем за каждого из двух тысяч девятисот девяноста четырех доверенных ему новобранцев, нарастает утомительная потребность взять под крыло еще и этого перепуганного мальчишку. Поэтому он снова обратился к канадцу и сообщил, на этот раз громче, что капитан Маккензи, временно ополоумевший, вообще-то лучший офицер в армии Его Величества, но теперь отчего-то решил выставить себя полным идиотом. Лучший офицер. Не один из, а самый-самый. Исполнительный, умный, героически храбрый. Чуткий к бойцам на передовой. Вы не поверите… Отечески опекать старшего по званию оказалось хлопотным делом. Начни чудить какой-нибудь младший капрал или сержантик, достаточно было пары внушительных фраз, процеженных из-под усов. С офицером же приходилось довольствоваться намеками, а это задачка посложнее. Слава богу, второй капитан был человеком надежным и сдержанным, как говорится, старой закалки.

Повисла гробовая тишина, в которой с оглушительной четкостью прозвучал голос посыльного из Ронды: