Башни Латераны 4 (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 3

Запах порта — гниющие водоросли, смола, рыба, дым из таверн — казался ему сейчас лучшим ароматом в мире. После раскалённого воздуха Пустошей, после бесконечной синевы моря, после недели на качающейся палубе «Святой Агаты» — этот запах означал что он наконец дома. Знакомые улицы, знакомые правила, знакомые тени. И твердая земля под ногами вместо качающейся и скользкой палубы.

— Ты чего застыл? — голос Беатриче вырвал его из задумчивости. Она стояла рядом, накинув капюшон плаща, и смотрела на него, слегка приподняв верхнюю губу: — мокнуть нравится? Шевели копытами, Штилл.

Лео хмыкнул. За неделю плавания она изменилась. Видимо к ней стали возвращаться воспоминания, целители говорили, что такое возможно. Появились знакомые интонации, знакомые жесты. Манера чуть наклонять голову, когда она была чем-то недовольна. Привычка нехорошо прищуриваться, глядя на собеседника, будто примериваясь куда ему ножик всадить.

Он помогал ей, рассказывал ей о прежней Беатриче каждый вечер. О том, как она дралась, как разговаривала, как смеялась. О случае с работорговцами в Нижнем городе, когда она одна разобралась с четверкой телохранителей Толстого Свена, старый Змей Чинатра потом ее по всему городу искал и успокоился только когда ему объяснили, что Свен первым начал. О монастырском деле, о ее брате Лоренцо Костоломе и о том, что ее прозвали «Ослепительной» Беатриче за ее манеру глаза павшим вырезать. О том, что до сих пор не знает, что она с этими глазами делает. О её привычке смотреть людям прямо в глаза, не отводя взгляда, пока они не отворачивались первыми.

И она понемногу — вспоминала. Или… делала вид что вспоминала? Буквально на второй день плаванья она изменилась. Начала двигаться как прежде, легко, без шума, привыкла к новым ножам, снова стала видеть в кромешной темноте, одним словом — снова начала вести себя как та самая Беатриче Гримани, про которую в узких переулках Тарга ходили нехорошие истории.

Лео радовался, что она становится прежней, переживал что пришлось оставить тело Альвизе, однако отличить его тело от других не было абсолютно никакой возможности, некоторые и вовсе опознать никак нельзя. Он попробовал поискать, прошелся по Чаше, но куда там… объединение в тварей по кусочкам обезображивает людей, а после битвы, после огненных заклинаний Преподобной Матери и жаркого солнца — там порой не отличить, где одно тело заканчивается, а другое начинается. Да и сил у него почти не осталось, а уносить ноги нужно было как можно быстрей.

— Чего хмыкаешь? — ворчит девушка, вскидывая дорожный мешок на плечо: — отвратительное дельце вышло. Чертов Альвизе, уговорил меня с тобой связаться. Все, я пойду напьюсь и морду кому-нибудь набью.

— Тебя проводить? Или… ты вспомнила? — задает вопрос Лео. Вопрос не праздный, в начале пути ее пришлось буквально всему учить, но память кажется к ней возвращалась. По крайней мере ведет она себя так же, как и раньше.

— Отвали, Штилл. — отмахивается она: — уж в Тарге я не пропаду. И, кстати — гони денежки.

— Какие еще денежки?

— Какие, какие… такие что тебе Сестры дали. Что в бою добыто, то поровну делится. — она протягивает ладонь: — сколько там? Семьдесят пять золотых.

— Да… я на одежду и оружие потратился же! И… места на судне выкупил. И капитану отступные заплатил, за того морячка которого ты порезала!

— Твои проблемы, Штилл. — она встряхивает пышной гривой волос: — давай, не жмоться, думаешь если я память потеряла, то можно на деньги нагреть? Хрен с тобой, давай пятьдесят золотых, вычти затраты.

— Ну… ох. — он достает кожаный кошелек. С одной стороны, она конечно же права, все в бою добытое — делится поровну. Однако Сестра Бенедикта подарила деньги ему — на побег. Является ли это взятым с бою? Видимо да, она же не свой кошелек ему отдала, а Северина. Значит с бою взято. Но он так на эту сотню рассчитывал, ему еще корень мандрагоры нужно купить чтобы Алисию поднять, а потом нужно бежать из города… а для этого тоже деньги нужны. Потому он и соблазнился предложением Альвизе — чтобы денег заработать. Для Алисии.

Он отсчитывает монеты и передает кошелек Беатриче. Про себя думает, что она точно в себя начала приходить, раз про деньги вспомнила.

— Может я все-таки тебя провожу? Хотя бы до Лоренцо? — спрашивает он у нее. Она бросает на него короткий взгляд. Он тут же вспоминает как на третий день она располосовала лицо моряка, который решил было к ней подкатить, обманутый ее тихим и потерянным видом в первые два дня. Хорошо, что Лео успел на крик и оттащил ее от незадачливого ухажера прежде, чем она ему глаз вырезала. Но шрам у бедняги останется знатный — через все лицо, аж щека отвалилась…

— Свали в туман, Штилл. — она вскидывает мешок на плечо: — ладно, бывай. Увидимся еще… — она поворачивается и исчезает среди суеты портового люда

Он смотрит ей вслед со странным чувством незавершенности в груди. Потом вскидывает свой мешок и идет домой.

Вывеска «Королевской Жабы» скрипнула на ветру, когда Лео подтолкнул дверь плечом. Внутри было тепло и пахло так, как должно пахнуть дому: кислым пивом, жареным луком, говяжьим бульоном и чуть-чуть — мокрой шерстью. За стойкой, раскрасневшись и потея, метался Себастьян — широкий в кости, в заплетающемся переднике, с повязанной поверх макушки тряпкой.

— Мои глаза меня не обманывают⁈ — проревел он, увидев Лео. — Живой!— И уже через два шага сомкнул его в медвежьих объятиях, хрустнула спина. — Сынок, ты где пропадал, негодяй? Я тут без тебя околел! Кто у меня мясо режет? Кто рагу поставит? Кто морды бьёт? Я? Я уже не тот! И уроды всякие начали борзеть как тебя не стало! Я ж тебя как родного люблю, Леонардо! Ты мне как сын которого у меня нет, я бы за тебя даже дочку свою выдал, да только они у меня обе уже пристроены, сам знаешь… ну так что? За стойку выйдешь? А то у меня спина разболелась, страсть как!

— Хватит меня обнимать, старый хрен, — сказал Лео: — если я тебе как родной, то мог бы аренду срезать. Хотя бы на серебрушку.

— Как ты такое можешь говорить, сынок⁈ — искренне возмущается хозяин таверны: — да я и так комнату тебе себе в убыток сдаю! От души отрываю! У меня, между прочим, еще может дочка родиться, а я и так все на приданное отдал, двух дочек замуж выдать в этом проклятущем городе, кошмар! Я — старый, бедный и большой, Леонард, как тебе не стыдно! Вообще-то я подумывал как раз поднять аренду на два серебряных… для всех! Но для тебя — она останется прежней! Итого… я сделал тебе скидку на аренду, и ты все ещё должен мне один серебряный!

— Напоминаю, что я тебе в тот первый раз жизнь спас. — Лео оглядывается по сторонам: — а мои как тут? Тави, Нокс?

— Да что с ними сделается? — расплывается в улыбке толстяк: — я ж за ними смотрел! Берег! С кого другого денег бы взял, но ты мне как родной сыночек!

— Которого у тебя нет, угу. Он бы с таким отцом удавился в колыбели. Хотя нет, не удавился бы… ведь у него денег не было бы чтобы у тебя веревку купить. Нокс? А вот ты где! — услышав своё имя, на стойку запрыгнул здоровенный черный кот и вытянулся, выгнув спину. Глаза — два тёмных угля. Нокс смерил Лео взглядом, принюхался и ткнулся носом в его ладонь, урча негромко, как работающий мех в кузнице.

— Привет, старый ты паршивец, — сказал Лео и почесал его за ухом. — Я тоже рад.

Тави появилась из дверного проёма на кухню бесшумно, как тень. На ней был тот же передник, волосы заплетены в простую косу. Она остановилась в проходе, посмотрела на Лео — взглядом, в котором не было ни радости, ни удивления, — и кивнула. Потом вернулась к своей работе, будто ничего не случилось.

— Я ее порой побаиваюсь. — Себастьян понизил голос: — тебя не было, там два морячка повздорили и с ножами друг на друга накинулись, так она прямо между ними встала, молча. Ты ей скажи, чтобы так не делала, оно понятно, порядок в зале должен быть, но ведь так и зарезать могут не за понюшку табака. Странная она у тебя. Продал бы ты ее на Верхнем, может кому приглянется. А себе нормальную девку найди, хочешь я у своей старухи поспрашиваю? Она всех девиц на выданье в округе знает, а ты парень видный, мигом тебе пару найдем. Да с приданным. — он зажмуривается: — с хорошим приданным! Хочешь, шафером на свадьбе буду? Нет? И что насчет серебряного? Аренда на два повысилась, но с тебя один… скидка.