Заложник (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 49

— Рикс? Его же… — стражник повернулся и захрипел, насаженный на кинжал. Я подержал его немного, зажимая рот, а потом нежно опустил на землю. Минус один.

Я аккуратно вытащил тело за ворота и почти уже прикрыл их за собой. Нет, не успел. Меня увидел второй, который вышел на шум, протирая глаза. Знакомая до боли карета, а рядом с ней странный парень в тюрбане, который оттаскивает тело убитого товарища. Ну что в этой картине может быть не так? Охранник тормозил недолго, а потом заголосил, обнажив оружие. Я выругался, выстрелил ему в грудь, а затем достал кинжал и тесак. Или абордажную саблю… Меня на таком плебейском оружии драться не учили. Он покороче шпаги Буккона, и это именно то, что надо. Мне, видимо, придется в узких коридорах резаться.

— Да твою мать! — прошипел я, увидев, что в мою сторону несется все тот же пес, которого спустил на меня бородатый мужик с ружьем. Ловчий, наверное, и он целится в меня.

Выстрел. Я спрятался за каретой, и она с деревянным хрустом приняла пулю на себя. У ловчего перезарядка. Я заскочил в дверь, тщетно пытаясь ее закрыть. Тело убитого мешало. В проеме застряла рука, и хоть убей, я ничего сделать не успеваю. А в дверь уже протискивается огромная башка собаки, исходящей свирепой злостью. Она захлебывается лаем, заливая все вокруг слюной и острым запахом псины. Вот здорово. Я держу спиной дверь, в которую ломится натасканный на человека зверь, за дверью мужик с ружьем, а в доме еще двое умелых парней, который несутся прямо сюда.

— Да чтоб тебя!

Я сделал первое, что пришло в голову. Я приоткрыл дверь, позволил псу просунуть башку внутрь, а потом прижал ее створкой. Держу я эту тварь из последних сил. В ней же килограммов шестьдесят. Вдох, выдох. Я резко ударил пса в шею. Клинок кинжала задрожал, а потом пес заскулил жалобно и упал на тело стражника.

— Я тебе печень вырежу! — услышал я рев с той стороны двери. — Рикс! Мальчик!

Неплохие люди тут живут. Животных любят, — почему-то подумал я, кое-как заклинивая дверь кинжалом. Это даст мне несколько секунд, не больше. Но иногда и секунда может спасти жизнь.

Я выскочил в коридор и моментально спрятался обратно. Пуля, ударившаяся в каменную кладку, высекла фонтанчик осколков, и некоторые из них впились в мою щеку. Надеюсь, у него только один пистолет. Я снова выскочил в коридор, держа в руке трофейный тесак.

— Дзын-нь!

Каким-то немыслимым движением, не думая вовсе, я отбил выпад шпаги, а потом рубанул почти наугад. Утробный рык противника подсказал, что я его достал. Щека. Мой выпад. Он отбил. Короткая связка из серии ударов. В узком коридоре особенно не помашешь клинком. Да и махать мне некогда. За спиной матерится ловчий, который уже вошел, спотыкаясь в темноте о тела собаки и убитого охранника. Я отвел клинок в сторону, а потом ударил эфесом по зубам.

— Да нет, все-таки абордажная сабля, — окончательно уверился я, секанув врага по шее. — Видел я саперные тесаки. Не было там такой гарды.

А ко мне бегут сразу двое, с разных сторон. Разъяренный ловчий, который уже занес надо мной приклад, и какой-то малый, которого я пока видел только, как неясную тень. И, кажется, он поднимает руку с пистолетом. Падаю на пол. Выстрел! Короткая вспышка освещает узкий коридор, в котором бьются насмерть четыре человека. Рев раненого ловчего. Видно, пуля его все-таки зацепила.

Вскакиваю и несусь вперед, сбивая противника с ног. Беспорядочно бью эфесом по лицу и слышу, как сзади штуцер летит в сторону, а из ножен ловчего с шелестом вылетает длинный кинжал. Он не эвпатрид. Он не умеет биться длинным клинком. Да оно ему и не надо. Его кинжал длиной в локоть, и управляется он им, скорее всего, мастерски.

Я вскакиваю, бросая стонущего врага, чью физиономию я тремя ударами превратил в форменное месиво. Встаю напротив ловчего.

— Поговорим? — спросил я, отбивая удар. Ловчий ранен, но легко. Вместо левого уха у него теперь неопрятные лоскуты.

— О чем? — выдохнул тот. — Собаку убил. Парней убил…

— У меня жена тут, — ответил я. — Ты простой слуга. Мне до тебя дела нет. У тебя семья. Сераписом Изначальным клянусь, не трону никого. Свяжу всех, заберу жену и уйду. Мне лишняя кровь не нужна.

— Ага, — протянул он, отбивая мой удар. — Поверил я тебе. Ты ведь душегуб отъявленный. Кровь людскую, как водицу льешь.

— Как знаешь, — ответил я, слегка подсекая ему бедро.

Утробный вой пронесся по узкому каменному коридору. Он упал, зажимая кровоточащую рану, а я щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в неверном свете луны, бьющем в крошечное окошко и распахнутую дверь.

— Ключи у кого? — спросил я.

— У Сканта, — затравленно прохрипел ловчий. — Вон тот, который стонет.

— Скант, Скант… — протянул я, опуская клинок вниз и протыкая тугую плоть. — Тебе сегодня не повезло, Скант. А тебе, черная кость, повезло? Как думаешь?

— Из богатых, что ли? — удивился ловчий. — Зачем тогда разбоем занимаешься? Зачем царских людей побил?

— Ты глухой? Сказал ведь, жена моя тут и дочь, — ответил я. —. Заберу их и уйду. Кинжал отбрось в сторону, перетяни ногу поясом и лезь в погреб. Тебя завтра оттуда вытащат. Жену твою и детей не трону. Клянусь!

— Спаси тебя Серапис, добрый господин, — сказал он вдруг и встал на ноги, кое-как держась за стену. — Хоть и душегуб ты распоследний, да, видно, не пропала еще твоя душа. Раз клянешься семью не трогать… Надо лампу зажечь. Ага, вот же она… Пойдем, покажу, где твои сидят. Сам долго в темноте плутать будешь. Не приведи боги, осерчаешь еще, как зверь лютый…

— Я душегуб, а ты, значит, праведник? — зачем-то спросил я, шагая за ним по коридору. — И на Последнем Суде твое сердце будет легче перышка.

— Само собой, — уверенно кивнул тот. — Я же благое дело делаю. Святотатцев и вольнодумцев, против государя умышляющих, стерегу. Мне за такое сто грехов спишется.

— Хорошо вам тут мозги промывают, — удивленно произнес я.

— Здесь, господин, — показал ловчий. — Сделай милость. Ты меня прямо тут оставь. Я до погреба не дойду.

Он какое-то время позвенел ключами и отворил дверь. В камере, на сводчатом потолке которой плясали короткие блики масляной лампы, я увидел Эпону, стоявшую в позе сахарницы. На ее лице было написано все что угодно, только не любовь и не радость от внезапной встречи. По-моему, моя жена в ярости.

— Ты вообще в своем уме? — прошипела она. — Ты обо мне и дочери подумал? Ты во что ввязался? Да теперь тебя вообще все убить хотят. И мы вместе с тобой умрем!

— Не сегодня, моя дорогая, не сегодня, — успокоил я ее. — У нас еще целый день впереди, а если повезет, то и все два. Помнишь, ты как-то сказала, то акушерок учат шить кожу? И что ты купила самый лучший набор инструментов. Можешь начинать, иначе к утру я кровью истеку.

— Вот ведь горе мое, — вздохнула она. — Раздевайся. В моих вещах есть все нужное.

Глава 22

Когда увидите, как Джон Рэмбо в кино сам себе зашивает рану без наркоза, знайте, он жулик и шарлатан. На самом деле это жутко больно, и я рычу так, что, наверное, пугаю запертого в каземате ловчего с семьей. У Эпоны и впрямь пальцы тонкие и длинные. Узлы на швах она вяжет быстро и ловко. Куда лучше, чем я.

Моя дочь Ровека, самовольно названная женой в честь бабушки, сопит рядом и сосет палец. Она наелась, и всё происходящее ее совершенно не волнует. Везет ей. Я тоже так хочу.

— Да бл… — шиплю я в очередной раз, когда кривая игла протыкает мне кожу, а Эпона затягивает последний узелок.

— Все, не рычи, ты ведешь себя недостойно воина, — спокойно сказала она, промывая инструмент водой и погружая его в емкость со спиртом. Тут вся антисептика на спирту. Жена мне даже в рану его плеснула не жалеючи. Как будто огнем обдало. Это ведь не водка, законные семьдесят градусов.

Пока шла кройка и шитье — а у меня нашлась еще пара царапин, в горячке боя незамеченных — она пересказала все свои злоключения, чем погрузила меня в некоторую задумчивость. Надо же, как ей не повезло. На такой случайности проколоться. Обидно.