Заложник (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 16

— Да? — задумался я. — Так жена царя — не царица?

— Жены царя, — поправил меня Клеон. — Жены царя — это просто жены царя. Их задача — родить красивых и умных детей. У них нет никакой власти. Как можно дать власть тому, в ком нет крови предыдущего ванакса? Это просто смешно! А ванасса — верховная жрица Великой Матери. Так еще с Клеопатры I повелось, дочери Энея Сераписа. Ты на истории спал, что ли? Или ты речью про величие Автократории свое невежество скрыл?

— Ага, — покаянно кивнул я. — Скрыл. Учебник уж очень толстый. Тут помню, тут не помню. Столько имен, и почти все незнакомые.

— Ну, ничего, скоро ты все узнаешь, — удовлетворенно кивнул Клеон. — В столице мира из тебя сделают человека. Пойдем вещи собирать. Скоро причаливаем.

Протяжный звон колокола разнесся по глади бухты, и мы одновременно склонили головы и сложили руки на груди. Мы ведь уже не в дороге. Молиться надо трижды в день.

— Бог-создатель, — раздался общий гул. — Я чту Маат, священный Порядок, основу жизни. Я чту Великий Дом, ибо сами боги даровали ему власть над миром. Я чту тех, кто выше меня, ибо так предписано Вечными. Я чту предков и свято блюду их наследие. Моя добродетель — смирение. Я стремлюсь к безупречности во всем, что делаю. Служение ванаксу — мой священный долг. Я не жду за него награды, но она ждет меня на небесах. Сам Великий Судья взглянет на меня божественным глазом и увидит, что я чист и прожил достойную жизнь. Покой Элизия станет мне наградой.

Молитва закончена. Я любовался на трехэтажный царский дворец, занимающий островок Ортигия целиком. На его сады, немыслимым образом взобравшиеся на крыши зданий. На резной мрамор колонн и статуй, на купола храмов и стены, начинающиеся у самой кромки воды. Неприступная крепость и немыслимая роскошь в одном флаконе ощетинилась во все стороны жерлами пушек.

Я перевел взгляд вправо, на порт, забитый кораблями сверх всякой меры, и на гигантскую, слепяще-белую пирамиду, окруженную дворцами знати и садами. Я держал за руку Эпону, но думал сейчас не о ней. Я вспоминал родную Эдуйю. Ее плодородные равнины, ее реки, переполненные рыбой, и ее обширные виноградники. Мы не пьем пиво и медовуху, как раньше. Мы же не белги какие-нибудь. У нас тоже с недавних пор стала вызревать эта ягода. Ведь старики говорят, сейчас стало куда теплей, чем было еще полсотни лет назад.

Северная гавань тиха и относительно невелика. Она всего лишь раза в три больше, чем в Массилии. Мы высадились в этом порту, потому что именно туда приходят пассажирские корабли. Большой, южный порт принимает только грузы. Это бесконечные улицы складов, караваны телег, курсирующие от пирсов к тем самым складам, и рев скота, привезенного сюда на убой. Порт расположен прямо за носом небольшого мыска, и его хорошо видно. Южный порт бесконечен. Я даже представить себе не мог раньше такой толчеи и шума.

Здесь, на севере Сиракуз, живет знать и богатые купцы, разделенные непроходимой пропастью своих кварталов. Не дома, скорее городские усадьбы, окруженные садами и высокими заборами, жмутся к Великой пирамиде, погруженные в вечную тишину. На улицах района Каллиройя редко бывают посторонние. Их туда просто не пустит стража.

— А почему Каллиройя? — спросил я Клеона, которого уже ждал слуга и телега.

— Вода, — пояснил он. — Каллиройя означает «прекрасный поток». Тут и впрямь чудесная вода. Нам подают ее по акведуку с гор. Мастера заковали в трубу целый горный ручей. Лучше вода только на царском острове. Там бьет священный источник Ортигия, он сладкий как мед.

— А остальные что пьют? — ради интереса спросил я.

— А остальные пьют реку, — усмехнулся Клеон. — Тут их аж две, черни хватает. А когда не хватает, в общественные фонтаны перенаправляют часть воды из акведука. Там есть специальная труба.

— Так! — я оглянулся по сторонам. — Надо найти телегу и снять комнату.

— Даже не думай, — махнул рукой Клеон. — Ты остановишься у меня. Ты все равно ничего не найдешь. Ни один приличный дом не пустит на порог белоголового кельта с кинжалом на поясе.

— Не-не-не! — поднял я руки перед собой. — Я не хочу стеснять твою семью. Вам, наверное, и самим тесно.

Он захохотал. Я знаю этого парня давно. Он хороший товарищ, но не слишком приветлив, слегка заносчив и уж точно не широк душой, как Нертомарос. Эвпатриды редко выпускают эмоции наружу. Это принижает их достоинство. А вот сейчас я впервые вижу его хохочущим от души. Он не смеется, он ржет, как аллоброг, который увидел пьяную проститутку, упавшую лицом в грязь. Его поведение до того неприлично, что на него смотрят, укоризненно покачивая головой. Но Клеону плевать. Его смех перешел сначала в повизгивание, потом во всхлипы, а потом он как-то смог взять себя в руки. Он снова стал чопорным эвпатридом, едва шевелящим губами при разговоре.

— Уверяю тебя, друг мой, — торжественно сказал он. — У меня найдется для тебя с женой небольшая каморка. Это все лучше, чем заночевать в каком-нибудь постоялом дворе на окраине города. Во-первых, это небезопасно. Я осознаю стоимость того, что носит на пальцах и в ушах твоя жена. И поверь, люди это осознают тоже. Во-вторых, ты знатный человек в своем племени, и для тебя унизительно ночевать вместе с погонщиками ослов и матросами. С тобой после этого приличные люди даже разговаривать не станут. И самое главное: столь прискорбный факт стал бы позором для моей семьи. Для эвпатрида немыслимо не предложить кров и стол товарищу. Даже просто знакомому из хорошего рода. Серапис Ксений предписывает нам проявлять гостеприимство(3).

— Да я просто не хотел стеснять тебя, — развел я руками. — Думал, твоя семья небогата, раз послала тебя учиться вместе с кельтами.

В этот раз хохотал даже слуга, который осторожно опустил корзину на землю и уткнулся в нее лицом, словно сраженный внезапной болью в пояснице. Его плечи тряслись, как будто он плакал навзрыд. А Клеон просто стоял и негромко всхлипывал, утирая слезы. Смеяться он уже не мог.

— Ты бесподобен, Бренн, — рыдал он. — Я матушке расскажу. Она со смеху умрет! Поехали, Горм!

— Эпона, — повернулся я к жене. — Садись на телегу. Клеон приютит нас сегодня.

— Какая телега, варвар ты неотесанный! — Клеон издал мучительный стон. — Я скорее горло себе перережу, чем поеду на телеге. Нас ждет карета. Вон же она!

— О как! — я многозначительно поджал губы и заткнулся. Мне еще многое предстоит узнать об этой жизни.

Небольшая открытая коляска была рассчитана на двух знатных дам, которым нужно разложить свои пышные юбки. Поэтому мы с Эпоной поместились легко, еще бы и место осталось. Но только она пугливо придвинулась ко мне и взяла за руку. Даже после Массилии столица мира изумляла бесконечными пространствами, шириной улиц и толпами народу.

А ведь это не классическая Греция, — почему-то подумал я. — Люди ходят в штанах, а поверх них — длинные рубахи и кафтаны разной степени красоты и поношенности. Хитоны носят лишь матросы, грузчики и рабочий люд. Те, кому нужно много трудиться на палящем солнце. Горожане, у которых водятся денежки, одеты в несколько слоев разноцветных тряпок, а в дневное время обедают и спят. Как и везде на юге, в Сиракузах есть сиеста. Тут в полдень жизнь замирает и начинается вновь, только когда солнце склонится к закату.

В северном порту нет складов, он почти сразу переходит в идеально прямую улицу, окруженную двухэтажными домами из местного песчаника. Камень добывают прямо в городе. Его здесь столько, что даже Великая пирамида не истощила его запасов.

— А ведь я видел что-то похожее, — подумалось вдруг. — На Сицилии пересадка была. Мы тут погуляли пару дней. Летели в Мали… Контракт… Такие же серые стены, где один дом переходит в другой, и подслеповатые окошки, размером в две ладони, закрытые ставенками в тщетной надежде не впустить в дом лютое южное солнце.

Люди, крикливые и чернявые, были похожи на сицилийцев из моей памяти как родные братья. Они азартно спорят и размахивают руками, словно ветряные мельницы. Только крестов у них на шеях нет. Вместо них — амулет в виде благословляющей руки.