Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Дидион Джоан - Страница 9

Слушание длилось с двух до 19:15, и это были пять часов и пятнадцать минут партиципаторного демократического процесса, в ходе которого с одной стороны высказывали мнение, что Наблюдательный совет Монтерея превращает Соединенные Штаты Америки в нацистскую Германию, а с другой – что присутствие мисс Баэз и пятнадцати ее учеников в Кармел-Вэлли станет причиной демонстраций «как в Беркли», деморализует военных, проходящих подготовку в Форт-Орд, парализует движение армейских конвоев через Кармел-Вэлли и приведет к резкому падению цен на недвижимость во всем округе. «Признаться, я даже представить себе не могу, кто захочет купить дом рядом с подобным заведением», – заявил супруг миссис Петкасс, ветеринар. Доктор Петкасс и его жена, которая едва не ударилась в слезы, сообщили, что их особенно возмущает присутствие мисс Баэз на участке по выходным. Похоже, иногда она даже выходит на улицу. Замечали, что порой она сидит под деревьями или гуляет.

– Мы начинаем только в час, – возразил кто-то из Института. – Даже если мы и шумели, чего на самом деле не было, Петкассы вполне могут спать до часу, так в чем тогда проблема?

С места вскочил юрист четы Петкассов. «Проблема в том, что у Петкассов прекрасный бассейн, и они хотели бы по выходным принимать гостей и использовать его по назначению».

– Чтобы увидеть, что происходит в Институте, им пришлось бы забраться на стол.

– И заберутся, не сомневайтесь, – выкрикнула девушка, которая уже выразила поддержку мисс Баэз, зачитав Наблюдательному совету отрывок из труда Джона Стюарта Милля «О свободе». – Небось, и подзорную трубу с собой прихватят.

– Это неправда, – запричитала миссис Петкасс. – У нас из трех окон в спальнях и одного в гостиной только и видно, что ваш институт. Куда еще нам прикажете смотреть?

Мисс Баэз тихо сидела в первом ряду. На ней было синее платье с длинными рукавами, на воротничке и манжетах – ирландское кружево. Руки сложены на коленях. Выглядит она восхитительно, лучше, чем на фотографиях: похоже, камера подчеркивает индейские черты ее внешности, но совсем не передает точеные скулы, ясный взгляд и – что больше всего поражает – абсолютную прямоту и отсутствие какого бы то ни было лукавства. В ней чувствуется природный такт, именно таких женщин в былые времена называли леди. «Негодяйка, – прошипел старик в галстуке-бабочке на застежке, завсегдатай подобных собраний, назвавшийся „ветераном двух войн“. – Спаниэль». Похоже, этим он намекал на длину волос мисс Баэз и сейчас пытался привлечь ее внимание, постукивая тростью, но она не отрывала взгляда от кафедры. Спустя некоторое время Джоан Баэз поднялась со своего места и подождала, пока в зале воцарится молчание. Ее противники сидели в напряжении, готовясь вскочить и яростно отбить любую ее попытку защитить свою позицию, Институт, бородатых мужчин, демонстрации «как в Беркли» и беспорядки в целом.

«Вы все переживаете из-за того, что ваши дома за сорок и пятьдесят тысяч долларов упадут в цене, – наконец медленно проговорила она ясным и тихим голосом, невозмутимо глядя на совет. – Скажу лишь одно. Я вложила в Кармел-Вэлли больше ста тысяч долларов и тоже беспокоюсь о своей собственности». Собственница натянуто улыбнулась доктору и миссис Петкасс, после чего в полной тишине снова опустилась на место.

Интересная девушка, она вполне могла бы заинтересовать Генри Джеймса в те времена, когда он продумывал образ Верины Таррант из «Бостонцев». Джоан Баэз выросла среди проповедников из среднего класса; отец ее был квакером и учителем физики, оба деда – протестантскими священниками, по линии матери – Шотландской епископальной церкви, по линии отца – Методистской церкви Мексики. Родилась Джоан на Стейтен-Айленде, но воспитывалась на задворках академического сообщества по всей стране. Пока Баэз не попала в Кармел, родных мест у нее не было. Когда Джоан пора было идти в старшие классы, отец преподавал в Стэнфорде, так что она пошла в старшую школу Пало-Альто, где разучила «Дом восходящего солнца» на гитаре фирмы «Сирс, Ройбук и K°», попыталась освоить вибрато, постукивая пальцем по гортани, и попала в газеты за отказ покидать школу во время учебной воздушной тревоги. Когда пришло время Джоан идти в колледж, ее отец преподавал в Массачусетском технологическом институте и Гарварде, так что она поступила в Бостонский университет, но через месяц бросила учебу и какое-то время пела в кофейнях по всей Гарвард-сквер. Ей не слишком нравилась такая жизнь («Они только и делают, что лежат на пледах, курят траву и занимаются прочими подобными глупостями», – говорила о своих местных знакомых внучка священнослужителей), но другой она еще не знала.

Летом 1959 года друг отвез ее на первый фестиваль фолк-музыки в Ньюпорте. Она въехала в город на катафалке марки «Кадиллак», на боку которого красовалась надпись «Джоан Баэз», спела несколько песен для тринадцати тысяч человек – так началась ее новая жизнь. С выходом первого альбома она стала самой успешной фолк-певицей в истории. К концу 1961 года на студии «Авангард» вышел ее второй альбом, по продажам уступивший разве что Гарри Белафонте, The Kingston Trio и The Weavers. Джоан съездила в свое первое большое турне, дала концерт в Карнеги-холле, билеты на который расхватали за два месяца до даты выступления, и отказалась от мероприятий на общую сумму в сто тысяч долларов, потому что решила работать лишь несколько месяцев в году.

Джоан Баэз оказалась в нужном месте в нужное время. У нее был небогатый репертуар из баллад Чайльда («Ну почему Джоан никак не бросит петь „Мэри Гамильтон“?» – будет сокрушаться Боб Дилан позже), она никогда не отрабатывала свой чистый сопрано и раздражала особенно придирчивых слушателей тем, что напрочь игнорировала дух исполняемого материала и пела всё «печальным голосом». Однако Джоан Баэз оседлала волну моды на фолк на самом ее гребне. Она умела достучаться до слушателей, что было не под силу ни блюстителям чистоты жанра, ни более коммерческим фолк-проектам. Ее никогда не интересовали деньги, впрочем, музыка сама по себе ее тоже не слишком волновала. По-настоящему ее интересовала та особая связь, которая возникала у нее с аудиторией. «Мне проще всего строить отношения с десятью тысячами людей, – признавалась она. – Сложнее всего – с кем-то одним».

Ни тогда, ни позднее она не стремилась развлекать; ей хотелось затрагивать души людей, выстраивать эмоциональную сопричастность. К концу 1963 года она нашла в протестном движении нечто, на что смогла направить свое эмоциональное переживание. Она пела в черных колледжах, вечно рвалась туда, где баррикады: в Сельму, Монтгомери, Бирмингем. Она пела у мемориала Линкольну после Марша на Вашингтон. Она заявила Налоговой службе, что не собирается платить шестьдесят процентов налога со своего дохода, которые, по ее подсчетам, должны были пойти на военные нужды. Она стала голосом протеста, хотя, любопытным образом, всегда держалась в стороне от самых неоднозначных акций движения. («Мне довольно быстро надоели все эти южные марши, – скажет она позже. – И популярные артисты, которые нанимают маленькие самолеты и летят в захолустные городки на 35 тысяч жителей»). Джоан записала лишь несколько альбомов, но успела попасть на обложку журнала «Тайм». Ей было всего двадцать два года.

Джоан Баэз стала знаменитостью раньше, чем оформилась как личность, и, подобно другим людям схожей судьбы, в каком-то смысле пала незадачливой жертвой того, что в ней видели, как о ней писали и чего от нее хотели или не хотели другие. Ей приписывали разнообразные роли, но все они – вариации на одну и ту же тему. Она – мадонна недовольных. Заложница протестного движения. Несчастная анализантка. Певица, которая не хотела учиться петь; бунтарка, которая слишком быстро водит свой «ягуар»; Рима, что прячется в джунглях среди птиц и оленей. Но прежде всего, она девушка, которая «чувствует», которая цепляется за дерзкую и болезненную юность, вечно раненая, вечно молодая. Теперь, достигнув возраста, когда раны затягиваются, хотим мы того или нет, Джоан Баэз почти не покидает Кармел-Вэлли.