Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Дидион Джоан - Страница 41

Оглядываясь назад, я думаю, что времена, когда я еще путалась в названиях нью-йоркских мостов, были счастливее тех, что пришли им на смену, может, дальше вы и сами это поймете. Я хочу рассказать вам, каково это – быть молодой в Нью-Йорке; как шесть месяцев превращаются в восемь лет с обманчивой легкостью кинематографического наплыва, ведь именно так мне и представляются все эти годы – чередой сентиментальных кадров, которые растворяются друг в друге, словно в старомодных комбинированных съемках: фонтаны около небоскреба Сигрэм – наплыв, – снежинки, двадцатилетняя я прохожу через вращающуюся дверь, а выхожу гораздо старше и на другой улице. Но особенно важно мне объяснить вам – а в процессе, надеюсь, и себе самой, – почему я больше там не живу. Часто можно услышать, что Нью-Йорк – город очень богатых и очень бедных. Гораздо реже говорят о том, что это место, по крайней мере, если вы приехали издалека, только для юных.

Помню, однажды холодным ясным декабрьским вечером я зазывала друга, который жаловался, что слишком надолго застрял в Нью-Йорке, на вечеринку. Наверняка, находчиво убеждала я его с высоты своих двадцати трех лет, там будут «новые лица». Он рассмеялся так, что буквально поперхнулся, и мне пришлось опустить стекло в такси и похлопать его по спине. «Новые лица! – проговорил он наконец, – даже не начинай». Оказывается, на последней вечеринке, куда он пошел в надежде на «новые лица», из пятнадцати гостей он уже когда-то спал с пятью женщинами и задолжал почти всем мужчинам. Тогда я тоже рассмеялась; падал первый снег, вдоль Парк-авеню, насколько хватало глаз, сверкали желтыми и белыми огнями высокие рождественские елки, на мне было новое платье, а истинную мораль этой истории мне предстояло понять еще нескоро.

Нескоро, потому что я попросту влюбилась в Нью-Йорк. Влюбилась не в поверхностном смысле слова, а так, как любишь первого, кто тебя касается, и как больше не любишь никого и никогда. Помню, как-то в сумерках я шла по 62-й улице, это была моя первая или вторая весна в Нью-Йорке – какое-то время они все походили друг на друга. Я опаздывала на встречу, но, выйдя на Лексингтон-авеню, купила персик и остановилась на углу, чтобы съесть его, думая о том, что выбралась с Запада и достигла миража. Я смаковала персик, ощущала, как потоки воздуха из метро обдувают ноги, чувствовала запахи сирени, мусора и дорогих духов и понимала, что рано или поздно придется за это платить: это место не для меня, я не отсюда, – но в двадцать с небольшим тебе кажется, что в будущем средств на твоем эмоциональном счету хватит, чтобы заплатить любую цену. Тогда я еще верила в возможности, у меня было характерное для Нью-Йорка чувство, что в любую минуту, в любой день и месяц может случиться нечто экстраординарное. В то время я зарабатывала всего 65–70 долларов в неделю («Просто сходи к Хэтти Карнеги», – без малейшей иронии советовали мне в журнале, в котором я тогда работала), и временами мне приходилось брать в долг продукты в «Блумингдейлс», но в письмах, которые я отправляла в Калифорнию, об этом не было ни слова. Я не говорила отцу, что мне нужны деньги, потому что тогда он бы их прислал и я уже не узнала бы, смогу ли справиться сама. В то время мне казалось, что зарабатывать на жизнь – это игра с произвольными, но довольно негибкими правилами. Если не считать зимних вечеров, скажем, в районе Семидесятых улиц, когда в половине седьмого было уже темно, с реки дул злой ветер, а я быстро шла к автобусу, заглядывая в светлые окна особняков, где повара готовят на чистых кухнях, и представляла себе, как женщины этажом выше зажигают свечи, а еще выше купаются красивые дети, – если не считать таких вечеров, я никогда не чувствовала себя бедной; я считала, что если мне понадобятся деньги, я всегда смогу их достать. Всегда смогу написать сразу в несколько изданий колонку для подростков под псевдонимом Дебби Линн, контрабандой провезти в Индию золото или стать девушкой по вызову за сто долларов, и ничто из этого не будет иметь значения.

Всё было обратимо, всё было возможно, стоило только протянуть руку. За каждым углом пряталось нечто увлекательное и до того мне неведомое, неизвестное. На какой-нибудь вечеринке я могла встретить человека, который называл себя «мистер Апелляция-к-эмоциям» и заведовал одноименным институтом. Или Тину Онассис Блэндфорд, или белого голодранца из Флориды, завсегдатая круга Саутгемптон – «Эль-Марокко» («У меня там связи, дорогая», – говорил он мне за тарелкой листовой капусты на своей просторной арендованной террасе), или вдову сельдерейного короля на Гарлемском рынке, или продавца пианино из Бонн-Терре, Миссури, или человека, который заработал и промотал два состояния в Мидленде, штат Техас. Я могла давать обещания себе и другим, и у меня была вся жизнь на то, чтобы их сдержать. Могла не спать всю ночь, могла совершать ошибки, и ничто из этого не считалось.

Дело в том, что в Нью-Йорке я занимала странное положение: мне никогда не приходило в голову, что там я живу настоящей жизнью. Мне вечно казалось, что я пробуду там еще пару месяцев, до Рождества, до Пасхи, до первого теплого дня. Из-за этого уютнее всего мне было в компании южан. Они, как и я, приехали в Нью-Йорк будто в бессрочный отпуск, не желая думать о будущем; временные изгнанники, знавшие время вылета всех рейсов в Новый Орлеан, Мемфис, Ричмонд или, в моем случае, в Калифорнию. Если у вас в ящике стола лежит расписание полетов, вы живете по несколько отличному календарю. Так, ближе к Рождеству было сложно. Другие могли спокойно уехать в Стоу, за границу или к матери в Коннектикут на праздники; те же, кто считал, что их дом не здесь, всё время бронировали и отменяли билеты, ждали непогоды, как последнего рейса из Лиссабона в 1940-м, и те из них, кто всё же остался, утешали друг друга апельсинами, копчеными устрицами в жестянках и прочими напоминаниями о детстве, собравшись вместе, как поселенцы в чужом краю.

Мы и были такими поселенцами. Не уверена, что уроженцы восточного побережья хорошо понимают, что такое Нью-Йорк, каким предстает Нью-Йорк выходцам с Запада или Юга. Для тех, кто родился и вырос на Востоке, особенно для тех, чей дядя подвизался на Уолл-стрит и кто по субботам отправлялся в магазин игрушек «ФАО Шварц» или примерял ботиночки в «Бест», а позже стоял в ожидании под Билтморскими часами и танцевал под Лестера Ланина, Нью-Йорк – это просто город, пускай особенный, но вполне подходящий для жизни. Но для тех, кто ни разу не слышал о Лестере Ланине, для кого «Центральный вокзал» означал субботнюю радиопередачу, а Уолл-стрит, Пятая авеню и Мэдисон-авеню были и не улицами вовсе, но абстракциями (деньги, мода, торгаши), Нью-Йорк никогда не был просто городом. Мы рисовали в воображении таинственный оазис, куда стекается вся любовь, деньги и власть этого мира, сияющую и хрупкую мечту. Помыслить о том, чтобы «жить» здесь, значило свести чудесное к земному; в волшебном роскошном Шанду не живут.

Мне было сложно понять молодых женщин, для которых Нью-Йорк был не эфемерным Эшторилом, а реальным городом, женщин, которые покупали тостеры, меняли кухонные шкафчики и строили планы на будущее. В Нью-Йорке я ни разу не покупала мебель. Около года я жила по чужим квартирам, потом поселилась в районе Девяностых улиц и обставила квартиру предметами, которые отдал мне друг, разъехавшийся с женой. А когда съезжала оттуда (в те времена всё рушилось, я всё бросала), то не забрала даже зимнюю одежду и карту Сакраменто, которая висела в спальне на стене и напоминала мне о том, кто я. После я переехала на 75-ю улицу, в монашескую четырехкомнатную квартиру, которая занимала весь этаж. Слово «монашеский» может сбить с толку; от него веет некой благородной аскезой. Пока я не вышла замуж и вместе с моим супругом не приехала кое-какая мебель, в этих четырех комнатах был лишь дешевый двуспальный матрас на пружинах, который я заказала по телефону в день переезда, и два французских садовых стула, которые одолжил мне друг. (Сейчас я с удивлением вспоминаю, что у всех моих друзей были любопытные и заведомо неудачные идеи для заработка. Кто-то закупал за границей садовые стулья, которые не слишком хорошо продавались в «Хаммахер Шлеммере», кто-то пытался торговать в Гарлеме выпрямителями для волос, кто-то писал от чужого имени разоблачительные статьи о «Корпорации убийц» для воскресных изданий. Пожалуй, никто из нас не принимал эти занятия всерьез, нас куда больше интересовала собственная, частная жизнь.)