Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Дидион Джоан - Страница 39

Гуаймас, штат Сонора

Дожди в Лос-Анджелесе затянулись, и утес начал осыпаться в воду, а мне совсем не хотелось одеваться по утрам; поэтому мы решили ехать в мексиканский Гуаймас, где стояла жара. Мы поехали не за тем, чтобы рыбачить на марлина. Не затем, чтобы нырять. Мы бежали от себя, а для этого следует отправиться на юг, через Ногалес, дождавшись дня, когда опрятные зеленые местечки наскучат и сердце потянется в суровый край, скажем, в пустыню. Пустыня – всякая пустыня – это долина смертной тени; вернувшись оттуда, чувствуешь себя Алкестидой, возвратившейся из Аида. За Ногалесом по обеим сторонам шоссе 15 нет ничего, кроме пустыни Сонора, мескитовых деревьев, гремучих змей и парящей на востоке Сьерра-Мадре, ни следа человека, лишь изредка по шоссе на север проносится нефтевоз, да вдалеке в клубах пыли время от времени мелькают на железной дороге пульмановские вагоны. Шоссе 15 проходит через Магдалену, затем Эрмосильо, где в баре отеля «Сан-Альберто» встречаются скупщики руды и скота из Америки. В Эрмосильо, расположенном в восьмидесяти пяти милях от Гуаймаса, есть аэропорт, но лететь – значит упустить всё самое главное. А главное – это забыть, где ты, отдаться на волю жары, обманчивых перспектив и едкого запаха мертвечины. Дорога мерцает. Глаза так и норовят закрыться.

А потом, едва пустыня становится единственной реальностью, дорога врезается в берег, а там и Гуаймас с его неземными вулканическими холмами и островами в теплом Калифорнийском заливе, что лениво трогает их берега и даже кактусы; вода – стекло, мираж, тревожно свистят и стонут в гавани корабли, призрачные шхуны заперты на суше, забыты. Таков Гуаймас. Этот город словно сошел со страниц романа Грэма Грина: тенистая площадь с ажурной аркой для оркестра, птичий гам, ветхий собор с голубой черепицей на куполе, на крест уселся гриф-индейка. На причалах тюки сонорского хлопка и кучи медного концентрата; на грузовых судах под панамскими и либерийскими флагами юные греки и немцы угрюмо всматриваются сквозь жаркие сумерки в причудливые, тесно сбитые холмы, разглядывают неподвижный затерянный город.

Намеревайся мы действительно потерять себя, мы бы остановились в городском отеле, где выцветшие бирюзовые ставни со скрипом распахиваются во внутренний двор, где в дверных проемах сидят старики и ничто не шелохнется, но мы остановились за городом, в большом старом отеле «Плайя де Кортес», построенном Южной тихоокеанской транспортной компанией еще до национализации железных дорог. Он тоже казался миражом: толстые беленые стены, темные ставни и яркая плитка сохраняли приятную прохладу, столы здесь были сколочены из эбеновых железнодорожных шпал, на окнах висели блеклые муслиновые занавески с аппликациями, массивные балки были обвязаны снопами кукурузы. Вокруг бассейна росли перечные деревья, во дворе – лимоны и бананы. Еда ничем не удивляла, но после ужина было приятно лежать в гамаке, слушать фонтаны и шепот океана. Всю неделю мы так и лежали, иногда без особого энтузиазма ловили рыбу, рано ложились спать, загорали и всё больше привыкали лениться. Муж поймал восемь акул, я прочла учебник океанографии, и мы почти не разговаривали. К концу недели мы решили было сходить куда-нибудь, но из развлечений были лишь старая станция слежения за спутниками и фильм «Мир цирка» с Джоном Уэйном и Клаудией Кардинале, и мы поняли, что пора домой.

Лос-анджелесская тетрадь

Сегодня в лос-анджелесском воздухе висит какая-то тревога, какая-то неестественная тишина, напряжение. Это значит, что уже ночью придет Санта-Ана, горячий ветер с северо-востока, из-за перевалов Кахон и Сан-Горгонио, поднимет песчаные бури вдоль шоссе 66, иссушая холмы и нервы до точки воспламенения. Несколько дней из каньонов будет подниматься дым, ночами будут выть сирены. Ни по радио, ни в газетах не сообщали, что вот-вот придет Санта-Ана, но все, кого я сегодня видела, знают об этом не хуже меня. Мы чувствуем приближение этого ветра. Ребенок капризничает. Горничная злится. Я снова берусь препираться с телефонной компанией, затем решаю не тратить на это силы и ложусь, сдавшись на милость тому, что витает в воздухе – что бы это ни было. Жить с Санта-Аной значит привыкать, сознательно или бессознательно, смотреть на человеческое поведение как на механизм.

Помню, когда я только переехала в Лос-Анджелес и поселилась у тихого пляжа, мне рассказали, что индейцы, стоит подуть дурному ветру, бросаются в воду. Их можно понять. Когда дула Санта-Ана, Тихий океан зловеще переливался; по ночам я просыпалась не только от павлиньих криков в оливковых зарослях, но и от жуткой тишины: волны не набегают на берег. Стояла нестерпимая жара. Небо отливало желтым – говорили, это предвестие землетрясений. Моя соседка целыми днями не выходила из дома, по вечерам у них не горел свет, а ее муж бродил вокруг дома с мачете. По его словам, ему слышался то посторонний, то гремучая змея.

«В такие вечера, – писал о Санта-Ане Рэймонд Чандлер, – любая пьянка заканчивается дракой. Кроткие женушки ощупывают лезвия кухонных ножей и присматриваются к шее любимого мужа. Случиться может что угодно». Таков был этот ветер. Я тогда не знала, что он действует на нас таким образом неспроста, но оказалось, что это еще один случай, когда научные выводы подтверждают народную мудрость. Ветер Санта-Ана, получивший свое имя в честь одного из каньонов, что лежат на его пути, – это фён, он похож на своих двойников в Австрии и Швейцарии и на израильский хамсин. Постоянных злых ветров немало (самые известные из них, пожалуй, мистраль во Франции и сирокко в Средиземноморье), но фён выделяется особыми характеристиками: он возникает на подветренном склоне горного хребта, нагревается, пока опускается к земле, и превращается в горячие, сухие воздушные потоки. Стоит ему где-то объявиться, врачи тут же слышат жалобы на головную боль, тошноту, аллергию, «нервозность» и «депрессию». В Лос-Анджелесе некоторые учителя отказываются проводить уроки, потому что дети становятся неуправляемы. В Швейцарии в сезон фёна растет число самоубийств, а суд в некоторых кантонах считает ветер смягчающим обстоятельством. Говорят, что за ветром следят и хирурги, потому что в сезон фёна снижается свертываемость крови. Несколько лет назад один израильский физик выяснил, что уже за десять-двенадцать часов до появления первых порывов ветра в воздухе сильно повышается доля положительно заряженных ионов. Кажется, никто не знает, почему: одни предполагают, что дело в трении, другие винят солнечную активность. Так или иначе, повышается процент положительных ионов, а их избыток, если говорить по-простому, вгоняет людей в уныние. Едва ли можно придумать более механистическое объяснение.

На востоке США часто жалуются, что в Южной Калифорнии нет никакой «погоды», времена года сменяются беспрестанно, незаметно и вяло. Это заблуждение. Для местного климата характерны редкие, но суровые крайности: два периода ливневых субтропических дождей, которые тянутся неделями, размывают холмы и устремляют потоки вод к океану; дней двадцать в год – но не подряд – дует Санта-Ана, и в засушливом пекле пожаров не избежать. С первыми признаками Санта-Аны Лесная служба перебрасывает бригады из Северной Калифорнии на Юг, пожарные Лос-Анджелеса отменяют все штатные мероприятия, не связанные с возгораниями. Из-за Санта-Аны в 1956-м выгорел Малибу, в 1961-м – Бель-Эйр, в 1964-м – Санта-Барбара. Зимой 1966/1967 года, сражаясь с огнем, который распространился по склонам гор Сан-Габриэль, погибли одиннадцать человек.

Просмотрите передовицы лос-анджелесских газет в дни, когда дует Санта-Ана, и вы окажетесь очень близки к пониманию, что творится в этих местах.

Дольше всего за последние годы сезон Санта-Аны длился в 1957 году, тогда ветер дул не три-четыре дня, но целых две недели подряд, с 21 ноября по 4 декабря. В первый день вспыхнули 25 тысяч акров на склонах Сан-Габриэль, а порывы ветра достигали ста миль в час. В городе он разогнался до ураганной силы – 12 баллов по шкале Бофорта; падали нефтяные вышки, людям скомандовали во избежание травм от поднятых в воздух объектов покинуть центральные улицы. 22 ноября пожар в горах Сан-Габриэль вышел из-под контроля. 24 ноября в автокатастрофах погибли шесть человек, к концу недели «Лос-Анджелес таймс» уже вела статистику смертей на дорогах. 26 ноября известный адвокат из Пасадены, измотанный денежными проблемами, застрелил жену и двоих сыновей, а затем покончил с собой. 27 ноября убили и выбросили на ходу из машины двадцатидвухлетнюю разведенную жительницу Саутгейта. 30 ноября пожар в горах Сан-Габриэль всё еще не удавалось сдержать, а скорость ветра в городе составляла восемьдесят миль в час. В первый день декабря были убиты четыре человека, а на третий – ветер начал стихать.