Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Дидион Джоан - Страница 27

Вот уж кто не понаслышке знал всё о самоуважении, так это наши бабушки и дедушки, и не важно, было оно у них или нет. Им с юных лет прививали дисциплину, уверенность в том, что жить – значит делать то, что не хочется, закрывать глаза на страхи и сомнения, постоянно выбирать между благами сиюминутными и несравнимо большими, пусть и неосязаемыми. Люди XIX века находили достойным восхищения, но отнюдь не удивительным то, что генерал Гордон Китайский надевает белый костюм, отправляясь защищать Хартум от войск Махди. Не казалось несправедливым, что путь к свободной земле Калифорнии лежит через тяготы, грязь и смерть. Зимой 1846 года двенадцатилетняя Нарцисса Корнуолл хладнокровно записывает в своем дневнике: «Отец был занят чтением и не замечал, что дом заполонили странные индейцы, пока матушка ему не сообщила». Даже не зная, что именно сказала матушка, мы вряд ли можем не впечатлиться произошедшим: отец семейства занят чтением, индейцы наводняют комнаты, мать подбирает слова так, чтобы не поднимать тревогу, а ребенок прилежно описывает событие и даже отмечает, что эта группа индейцев, «на наше счастье», была настроена довольно мирно. Индейцы – часть повседневной жизни, данность.

В том или ином обличье такие индейцы есть у каждого из нас. Повторюсь, важно признаваться себе в том, что всё стоящее имеет цену. Уважающие себя люди готовы к тому, что индейцы могут оказаться настроены враждебно, что предприятие может обанкротиться, а любовная связь может не стать вечным праздником лишь потому, что «мы венчаны с тобой». Они готовы поставить на кон частицу себя. Иногда они и вовсе отказываются от игры, но если играют, то в полной мере осознают свои шансы на победу.

Такого рода уважение к себе – это дисциплина, привычка ума; ее нельзя подделать, можно только развить, натренировать, выковать. Однажды мне рассказали, как справиться со слезами – надо надеть на голову бумажный пакет. На то есть чисто физиологические причины, как-то связанные с кислородом; психологический же эффект очень велик: едва ли кто-то станет воображать себя Кэти из «Грозового перевала» с бумажным пакетом из супермаркета на голове. То же касается всех мелких привычек, неважных самих по себе; сложно поддерживать в себе морок вожделения или сострадания под холодным душем.

Но все эти мелкие привычки обретают ценность, когда отражают нечто большее. Сказать, что битва при Ватерлоо была выиграна на спортивных площадках Итона, не значит утверждать, что Наполеона мог бы спасти ускоренный курс по игре в крикет. Устраивать званые ужины в тропическом лесу было бы бессмысленно, если бы мерцающие на лианах свечи не пробуждали глубоко укорененные привычки, ценности, составляющие суть нашей личности. Подобные ритуалы помогают вспомнить, кто мы и что собой представляем. А чтобы вспомнить, нужно знать.

Иметь ощущение собственной неотъемлемой ценности, которое и лежит в основе самоуважения, потенциально означает иметь всё: способность проводить границы, любить, оставаться равнодушными. Не иметь его – значит быть запертыми внутри себя, парадоксальным образом быть не способными ни на любовь, ни на равнодушие. Без уважения к себе мы, с одной стороны, вынуждены презирать тех, кто настолько несостоятелен, что почитает за честь общаться с нами, кто настолько лишен проницательности, что остается слеп к нашим неустранимым изъянам. С другой стороны, мы всецело зависим от воли всякого, кого встречаем, и занятным образом настроены – поскольку наше собственное видение себя неприемлемо – воплощать чужие ложные представления о нас. Мы льстим себе, думая, что желание угодить другим – это достоинство, проявление воображаемой эмпатии, свидетельство готовности отдавать. Разумеется, я буду Франческой для любого Паоло, Хелен Келлер для любой Энни Салливан: не обманем ничьих ожиданий, не откажемся от самой нелепой роли. По милости тех, о ком мы весьма невысокого мнения, мы играем заведомо провальные роли, и каждое поражение сулит лишь отчаяние от того, что придется снова угадывать и оправдывать чужие ожидания.

Этот феномен иногда называют «отчуждением от себя». В запущенной стадии мы перестаем отвечать на телефонные звонки в страхе, что нас о чем-то попросят; возможность сказать нет, не проваливаясь в пучину самоуничижения, в этой игре не предусмотрена. Каждая встреча требует слишком много сил, действует на нервы, истощает волю, малейший намек на мелочь вроде неотвеченного письма пробуждает настолько несоизмеримое чувство вины, что ответить становится и вовсе невозможно. Признать реальное значение неотвеченного письма, освободиться от чужих ожиданий, вернуть то, что принадлежит нам по праву, – в этом великая, ни с чем не сравнимая сила самоуважения. Без него человек рано или поздно дойдет до ручки: пустившись на поиски себя, обнаружит, что искать уже некого.

Из головы не идет это чудовище

В одном не слишком выдающемся фильме ужасов (я даже не помню его названия) о механическом человеке, который проходит по дну Ист-Ривер до Сорок девятой улицы, а потом выбирается на сушу и направляется крушить здание ООН, встревоженная героиня обыскивает территорию вокруг своего загородного дома, когда оказывается, что механическое чудовище проникло в ее владения и пыталось похитить ее ребенка. (Мы-то знаем, что чудовище на самом деле просто хочет подружиться с девочкой, но ее мать, которая, вероятно, видела не так много фильмов ужасов, об этом не догадывается. Это усиливает патетику и драматическое напряжение.) Вечером того же дня героиня сидит на веранде и вспоминает произошедшее; ее брат выходит к ней, набивает трубку и спрашивает: «Ты чего такая мрачная, Дебора?» И она с горькой улыбкой отвечает ему: «Да не знаю, Джим. Просто из головы не идет это чудовище».

Просто из головы не идет это чудовище. Очень полезная фраза, она часто приходит мне в голову, когда я замечаю, в каком тоне самые разные люди пишут или говорят о Голливуде. В коллективном воображении американская киноиндустрия всё еще предстает механическим чудовищем, сконструированным для того, чтобы душить и разрушать всё интересное и ценное, всякое созидательное начало человеческого духа. Определение «голливудский» долгое время было уничижительной характеристикой и означало нечто причастное так называемой Системе – понятию, которое надлежит произносить с тем же зловещим ударением, которым однажды наделил слово «Синдикат» Джеймс Кэгни. Тот факт, что Система не только выкашивает таланты, но и отравляет душу, находит подтверждение в богатом фольклоре. Стоит упомянуть «Голливуд», как мы непременно вспоминаем, как Фрэнсис Скотт Фицджеральд умирал в Малибу в обществе одной лишь Шейлы Грэм, вымучивая сценарии фильмов выходного дня (тогда же он писал «Последнего магната», но это отношения к делу не имеет); мы привыкли вспоминать светлейшие умы поколения, которые разлагаются у бассейна в «Саду Аллаха» в ожидании звонка из здания Тальберга. (Вообще нужно некое особое романтическое мировосприятие, чтобы понять, почему в «Саду Аллаха» обстановка более пагубная, чем в нью-йоркском отеле «Алгонкин», и почему здание Тальберга и «Метро-Голдвин-Майер» действуют более угнетающе, чем здание Грейбара и «Вэнити фэйр». Эдмунд Уилсон, как раз обладающий такого рода романтическим складом ума, предположил однажды, что дело в погоде. Наверное, так и есть.)

Голливуд-Разрушитель. Таково было, по сути, романтическое представление об этом месте, и довольно быстро Голливуд сам начал его распространять: вспомните персонажа Джека Пэланса, которого Система в конечном счете убила в «Большом ноже»; или Джуди Гарланд и Джеймса Мэйсона, а еще раньше Джанет Гейнор и Фредрика Марча, в картине «Звезда родилась»: их погубила Система, или Студия (когда Голливудом правили старые гиганты индустрии, эти слова означали примерно одно и то же). На сегодняшний день испорченность, продажность и зарегулированность Голливуда превратились в крепкий фундамент американского общественного мнения, да и его, Голливуда, собственных представлений о себе, так что я не особенно удивилась, услышав недавно от молодого сценариста, что Голливуд «убивает в нем писателя». Этот «писатель» за десять лет, прожитых в Нью-Йорке, написал один комедийный (в противоположность «комическому») роман, несколько газетных рецензий на чужие комедийные романы и пару лет придумывал подписи к фотографиям в иллюстрированной периодике.