Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Дидион Джоан - Страница 21

Всё это время я читаю стихотворения Джерри. Это стихотворения совсем юной девушки, каждое выписано аккуратным почерком с завитушками. Розовые рассветы, посеребренные небеса. И если Джерри пишет «кристалл», речь совсем не о мете.

«Тебе бы снова начать писать», – ласково говорит Глаз-алмаз, но Джерри не обращает внимания. Она рассказывает, как вчера ей сделали сальное предложение. «Подходит ко мне посреди Улицы, предлагает шестьсот долларов за то, чтобы я поехала в Рино и там, ну, того».

– Он не только к тебе подходил, – говорит Глаз-алмаз.

– Если какая-то девчонка готова с ним ехать, ее дело, – говорит Джерри. – Только ко мне лезть не надо. – Она вытряхивает жестянку из-под тунца, которая служит нам пепельницей, и идет проведать спящую на полу девушку. Эта же девушка спала на полу, когда я впервые здесь оказалась. Она болеет уже неделю, дней десять. – Обычно, когда ко мне вот так подходят на Улице, – добавляет Джерри, – я даю в морду.

На следующий день я встретила Джерри в Парке и спросила, что с той девушкой. Джерри бодро ответила, что ее отправили в больницу с воспалением легких.

Макс рассказывает, как у них с Шэрон завязались отношения. «Когда я увидел ее в первый раз на Хейт-стрит, я обалдел. Нет, реально обалдел. Подошел, заговорил с ней о ее бусах, но мне на них было плевать». Шэрон жила в одном доме с другом Макса, и в следующий раз они увиделись, когда он принес приятелю бананы. «Это было во время бананового бума. Нужно было как-то заявить о себе, впарить им банановую кожуру. Мы с Шэрон были как дети – просто курили бананы и смотрели друг на друга, курили и смотрели».

Но Макс медлил. Во-первых, он думал, что Шэрон встречается с его другом. «Во-вторых, я не был уверен, что вообще хочу связываться с чувихой». Но когда он пришел в следующий раз, Шэрон была под кислотой.

– Все закричали: «А вот и человек-банан!» – перебивает Шэрон. – Я была просто в восторге.

– Она жила в этом сумасшедшем доме, – продолжает Макс. – Там был один парень, он только и делал, что кричал. Ему, видать, было в кайф покричать. Это был перебор.

– Макс всё еще держался подальше от Шэрон.

– Но потом она протянула мне марку, и я всё понял.

Макс немного походил между кухней и комнатой с маркой, раздумывая, принимать или нет. «А потом я решил, будь что будет. И всё. Потому что как только закидываешься маркой с той, от кого балдеешь, видишь, как в ее глазах тает весь мир».

– На свете нет ничего сильнее, – говорит Шэрон.

– И ничто этого не разрушит, – говорит Макс. – Пока оно само не закончится.

Глаз-алмаз и Джерри говорят, что хотят пожениться. Местный епископальный священник пообещал обвенчать их в парке Золотые Ворота. Они пригласили несколько рок-групп: «Пусть будет тусовка для всех». Брат Джерри тоже женится, но в Сиэтле. «Это любопытно, – задумчиво произносит Джерри, – у него будет самая что ни на есть традиционная свадьба, не то что наша».

– Придется на его свадьбу галстук надеть, – говорит Глаз-алмаз.

– Точно, – соглашается Джерри.

– Ее родители приезжали познакомиться, но оказались не готовы ко встрече со мной, – философски замечает Глаз-алмаз.

– Но в конце концов они дали нам благословение, – заключает Джерри. – В каком-то смысле.

– Ее отец подошел ко мне и сказал: «Позаботься о ней», – вспоминает Глаз-алмаз. – А мать сказала: «Не дай ей угодить за решетку».

Барбара испекла макробиотический яблочный пирог, и мы едим его вместе с Томом, Максом и Шэрон. Барбара рассказывает, как она научилась находить счастье в «женских занятиях». Они с Томом как-то уезжали жить к индейцам, и, хотя поначалу ей было трудно смириться с тем, что ее оттесняют в женское общество и исключают из мужских разговоров, вскоре она врубилась. «Вот это было прозрение», – говорит она.

Барбара вступила на так называемый женский путь, отказавшись практически от всего остального. Когда им с Томом, Максом и Шэрон нужны деньги, Барбара устраивается на неполный рабочий день, позирует или занимается с детьми в саду, но она предпочитает зарабатывать не больше десяти-двадцати долларов в неделю. Большую часть времени она ведет хозяйство и печет. «Показывать свою любовь таким образом… – говорит она, – не знаю, что может быть прекраснее». Когда я слышу о женском пути, что бывает часто, я каждый раз задумываюсь о слоганах вроде «Ничто так не скажет о любви, как свежая выпечка», о «загадке женственности» и о том, что люди с легкостью становятся бессознательными носителями ценностей, которые безжалостно отринули бы на сознательном уровне, но Барбаре этого не говорю.

Стоит погожий день, я еду по Улице и замечаю Барбару на светофоре.

Она спрашивает, чем я занимаюсь.

Просто катаюсь по округе.

– Улет, – отзывается она.

– На улице сегодня так хорошо, – говорю я.

– Улет, – соглашается она.

Барбара спрашивает, зайду ли я к ним. На днях, отвечаю я.

– Улет, – говорит она.

Я спрашиваю, не хочет ли она покататься по Парку, но она слишком занята. Вышла из дома купить шерсти для ткацкого станка.

Теперь, всякий раз замечая меня, Артур Лиш очень нервничает: на этой неделе «Диггеры» постановили, что не разговаривают с «вредителями от журналистики», то есть со мной. Я так и не связалась с Честером Андерсоном, но в парке Пэнхендл познакомилась с парнишкой, который назвал себя его «соратником». На нем черный плащ, черная фетровая шляпа с мягкими полями, бледно-фиолетовая толстовка с логотипом «Дочерей Иова» и солнечные очки; парень говорит, что его зовут Клод Хейворд, но это неважно, потому что для меня он просто Связной. «Дай-ка на тебя глянуть», – заявляет он.

Я снимаю темные очки, чтобы он увидел мои глаза. Он свои не снимает.

– Сколько тебе платят за такое вредительство в прессе? – спрашивает он для разогрева.

Я надеваю солнечные очки обратно.

«Есть только один способ его найти, – говорит Связной и тычет пальцем в сторону моего фотографа. – Бросай этого и иди на Улицу. Денег не бери, они не понадобятся». Он достает из-под плаща распечатанный на мимеографе листок с объявлением о занятиях в бесплатном магазине «Диггеров»: «Как избежать ареста, ИППП, изнасилований, в том числе групповых, беременности, избиений и голода». «Сходи, – говорит Связной. – Пригодится».

Я говорю, что подумаю, но пока мне хотелось бы встретиться с Честером Андерсоном.

«Если мы всё же решим с тобой поговорить, – сообщает он, – то скоро выйдем на связь». После он то и дело поглядывал на меня в Парке, но по номеру, который я оставила, так и не позвонил.

Темнеет, становится холодно, но еще слишком рано, чтобы встретить Глаза-алмаза в «Синем единороге», поэтому я звоню Максу в дверь. Открывает Барбара.

– У Макса и Тома, типа, деловая встреча, – говорит она. – Может, зайдешь позже?

Мне трудно представить Макса и Тома на деловой встрече, но через несколько дней в Парке я выясняю, в чем было дело.

«Привет, – говорит Макс. – Жаль, что не увиделись на днях, но мы там делишки кое-какие обстряпали». Теперь я поняла. «Достали кое-что забористое», – говорит он и пускается в подробности. Сегодня в каждом третьем человеке в Парке мне чудится сотрудник службы по борьбе с наркотиками, и я пытаюсь сменить тему. Потом советую Максу быть на людях поосторожнее. «Слушай, я и так осторожен, – говорит он. – Осторожнее некуда».