Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Дидион Джоан - Страница 17

Макс относится к своей жизни как к торжеству над «нельзя». Среди того, что нельзя, к двадцати одному году за его плечами пейот, алкоголь, мескалин и метамфетамин. После трех лет метамфетаминовых трипов между Нью-Йорком и Танжером Макс открыл для себя кислоту. Пейот он впервые попробовал в школе для мальчиков в Арканзасе, а потом у Залива встретил «парнишку-индейца, который делал то, что нельзя. С тех пор каждые свободные выходные я срывался стопом в Браунсвилл, Техас – за семьсот миль, – чтобы вырубить пейота. Там на улицах пейот шел по тридцать центов за голову». Макс побывал в большинстве учебных заведений и модных клиник в восточной части США, но нигде не задерживался – его излюбленным способом спастись от скуки был побег. Например, как-то Макс оказался в больнице в Нью-Йорке. «Дежурная медсестра была улетная черная тетка, а днем на процедуры приходила девчонка из Израиля, интересная, но по утрам делать было особо нечего, так что я свалил».

Мы подливаем себе еще зеленого чая и обсуждаем, не поехать ли в Малакофф-Диггинс, что в округе Невада. Там какая-то новая коммуна, и Макс считает, что будет улетно принять кислоты на раскопе. Он предлагает выдвигаться на следующей неделе или через одну, ну или в любое время – главное, пока очередь не дошла до его дела. Почти всех, с кем я знакомлюсь в Сан-Франциско, в обозримом будущем ждут в суде. Я никогда не спрашиваю почему.

Мне по-прежнему интересно, как Максу удалось избавиться от всех фрейдистских заморочек среднего класса, и я спрашиваю, может ли он назвать себя абсолютно свободным.

– Не, – говорит он. – У меня ж кислота.

Макс принимает по одной марке в 250–350 микрограммов каждые шесть-семь дней.

В машине Макс и Дон по очереди затягиваются косяком. Мы едем в Норт-Бич, чтобы выяснить, не хочет ли Отто, у которого там подработка, с нами в Малакофф-Диггинс. Отто что-то втюхивает каким-то инженерам-электроникам. Те не без интереса смотрят на нас; думаю, потому что у Макса индейская повязка и колокольчики. Макс не особенно жалует инженеров-гетеросексуалов с их фрейдистскими заморочками. «Ты только глянь, – говорит он. – Сначала во всё горло орут: „Извращенцы!“ – а потом тащатся в Хейт-Эшбери за девчонками-хиппи, потому что те не против потрахаться».

Мы так и не успеваем спросить Отто о поездке: ему очень хочется рассказать мне о знакомой четырнадцатилетке, которую недавно в Парке загребли копы. Говорит, она просто шла со своими учебниками, никого не трогала, как вдруг ее замели в участок и устроили ей вагинальный досмотр. «В четырнадцать лет – и залезли прямо туда!» – возмущается Отто.

– Она тогда от кислоты отходила, – добавляет он. – Так себе трипанула небось.

Звоню Отто на следующий день узнать, может ли он связаться с этой девушкой. Выясняется, что она очень занята – репетирует школьную постановку «Волшебника страны Оз». «Дорога из желтого кирпича зовет», – говорит он. Отто весь день было плохо. Он думает, ему продали кокаин пополам с мукой.

Вокруг рок-групп вечно вьются молоденькие девушки – те же, что раньше вились вокруг саксофонистов; они питаются славой, силой и сексом, которые исходят от музыкантов на сцене. Сейчас в Сосалито на репетиции Grateful Dead три такие девушки. Они все хорошенькие, у двух из них еще по-детски пухлые щеки, одна кружится в танце с закрытыми глазами.

Спрашиваю, чем они занимаются.

– Ну, я тут часто бываю, – отвечает одна.

– Ну, я вроде как знаю группу, – говорит вторая.

Та, что вроде как знает группу, принимается нарезать французский багет на фортепианной банкетке. Ребята решают сделать перерыв, и один рассказывает, как они играли в лос-анджелесском «Гепарде», в помещении бывшего танцевального зала «Арагон». «Мы пили пиво на том самом месте, где когда-то сидел сам Лоренс Велк», – хвастается Джерри Гарсия.

Танцующая девушка хихикает. «Перебор», – тихо говорит она. Глаза ее по-прежнему закрыты.

Мне сказали, что если я собираюсь на встречу со сбежавшими подростками, лучше захватить с собой бургеров и колы. Я так и сделала, и теперь мы с пятнадцатилетней Дебби и шестнадцатилетним Джеффом поглощаем их в Парке. Дебби и Джефф сбежали из дома двенадцать дней назад: вышли утром из школы и исчезли с сотней долларов на двоих. Дебби уже была в розыске (она стояла на учете после того, как мать приволокла ее в полицейский участок и объявила неисправимой), и потому за всё время пребывания в Сан-Франциско подростки вышли из квартиры своих друзей на улицу лишь дважды. В первый раз они дошли до отеля «Фермонт» и трижды прокатились на внешнем лифте вверх и вниз. «Вот это да», – комментирует Джефф. Вот и всё, что он может сказать об этом.

Спрашиваю, почему они сбежали.

– Родители заставляли меня ходить в церковь, – признается Дебби. – И не разрешали одеваться, как я хочу. В седьмом классе у меня были самые длинные юбки – в восьмом стало лучше, но всё равно…

– Да, мама у тебя – отстой, – соглашается Джефф.

– И им не нравился Джефф. Им не нравились мои подруги. Отец считал меня дешевкой, так мне и говорил. У меня были одни тройки, и он запрещал мне встречаться с мальчиками, пока не исправлю оценки, это меня тоже бесило.

– А моя мать – настоящая американская сучка, – говорит Джефф. – Постоянно допекала из-за волос. И ботинки ей не нравились. Стремно, в общем, было.

– Расскажи еще про работу по дому, – подсказывает Дебби.

– Ну, вот я должен был помогать по дому. Если не успею погладить себе рубашек на неделю, все выходные сижу дома. Стремно было. Да.

Дебби хихикает и качает головой. «Год будет отпадный».

– Будем просто плыть по течению, – говорит Джефф. – Поживем – увидим; не угадаешь, что будет дальше. Сначала работу найдем, потом квартиру. Потом… не знаю.

Джефф доедает картошку фри и принимается рассуждать о том, где сможет работать. «Мне всегда нравилось железо, сварка, всё такое». Говорю, что он мог бы работать автомехаником. «В двигателях всяких не очень понимаю, – говорит он. – Да всё равно не угадаешь, что будет».

– Я, может быть, за детьми буду смотреть, – говорит Дебби. – Или устроюсь продавщицей в хозяйственный.

– Вечно ты про эти хозяйственные, – говорит Джефф.

– Потому что я в таком уже работала.

Дебби затирает ноготь о ремень своей замшевой куртки. Она раздражена: ноготь сломался, а у меня в машине нет средства для снятия лака. Я обещаю отвезти ее на квартиру друзей, где она сможет поправить маникюр, но что-то меня беспокоит, и, мешкая с зажиганием, я задаю вопрос, который давно вертится у меня на языке. Я прошу ребят вспомнить свое детство и рассказать, кем они хотели стать, когда вырастут, каким видели свое будущее.

Выкинув в окно бутылку из-под колы, Джефф говорит: «Вообще не помню, чтобы думал об этом». «А я когда-то хотела быть ветеринаром, – отвечает Дебби. – Теперь больше думаю о том, чтобы стать художницей, моделью или косметологией заняться. Или еще чем-нибудь в этом роде».

Мне часто приходится слышать об одном копе, офицере Артуре Джеррансе, имя которого превратилось здесь, на Улице, в синоним непримиримости. Однажды Макс сказал о нем: «Это наш офицер Крапке». Максу он не слишком симпатичен, потому что офицер Джерранс задержал его этой зимой после фестиваля «Хьюман би-ин» в парке Золотые Ворота, того самого фестиваля, где бесплатно балдели то ли двадцать, то ли десять тысяч человек, то ли сколько-то еще, и с тех пор почти каждый в Хейт-Эшбери хоть раз попадался в руки Джерранса. Возможно, чтобы избежать культа личности, офицера перевели в другое место, и я встречаюсь с ним не в отделении у Парка, а в Центральном, на Гринвич-авеню.

Мы расположились в комнате для допросов, но вопросы на этот раз задаю я. Джерранс молод, светловолос и осторожен, и я начинаю не спеша. Спрашиваю, что он считает «главными проблемами» Хейт-стрит.

Офицер Джерранс задумывается. «Главные проблемы… – наконец говорит он. – Я бы сказал, это наркотики и несовершеннолетние. Несовершеннолетние и наркотики, вот, пожалуй, главные проблемы».