Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия - Страница 34

— Так долго?

— Церковный суд не торопится, миледи. — Он пожал плечами. — Браки заключаются на небесах, и расторгаются они тоже не быстро. Вам придётся ждать.

Шесть-восемь недель. Два месяца. Я буду сидеть в своей каморке под крышей, живя на жалкие монеты, которые у меня останутся.

— Вам нужно будет прийти ещё раз, — продолжал Финч. — Подписать официальную жалобу, ответить на вопросы для протокола. Скажем, в четверг? В десять утра.

— В четверг.

Он писал быстро, уверенным, мелким почерком, почти нечитаемым. Потом посыпал бумагу песком из песочницы, сдул, протянул мне.

— Ваша расписка, миледи. «Получено от леди Катрин Сандерс, виконтессы Роксбери, сто пятьдесят гиней золотом в качестве аванса за ведение дела о разделении от стола и ложа в церковном суде…» Храните в надёжном месте.

Я взяла бумагу. Сложила, спрятала в карман, достав оттуда гинеи, и добавила к тем, что лежали на столе. Затем встала. Нога ныла, но я заставила себя стоять прямо, не опираясь на трость.

— Благодарю вас, мистер Финч.

— Благодарить будете, когда выиграем. — Он вернулся к столу, сел, надел очки. Снова стал сухим, деловитым, отстранённым. — В четверг, миледи. В десять утра. Не опаздывайте.

— В четверг.

Я вышла из кабинета, прошла по скрипучему коридору, толкнула тяжёлую дверь. И всё тот же серый и пасмурный свет ударил в глаза, но после темноты конторы он казался почти ослепительным.

Мэри ждала у входа. Бледная, с расширенными глазами, с побелевшими от напряжения пальцами, вцепившимися в сумку.

— Госпожа? — её голос дрожал. — Всё хорошо? Что он сказал?

— Всё хорошо. Он взял дело. — ответила я и впервые за всё это бесконечное утро позволила себе выдохнуть.

Глава 13

Обратная дорога была долгой и мокрой. Дождь, который миссис Причард предсказала по своим больным зубам, всё-таки начался. Сначала мелкий, почти незаметный, потом всё сильнее и сильнее, пока не превратился в настоящий ливень. Капли барабанили по мостовой, по крышам, по нашим головам. Шаль промокла насквозь и повисла на плечах тяжёлой, мокрой тряпкой. Чепец размяк, волосы под ним слиплись в сосульки.

Мэри потянула было меня за рукав, кивнув в сторону перекрёстка, где виднелась стоянка кэбов. Но я покачала головой. Извозчики запоминают лица, запоминают адреса. Женщина с тростью, которая едет из Докторс-Коммонс в Блумсбери — это примета. Если Колин пошлёт кого-то искать меня, кэбмены будут первыми, кого расспросят. Нет уж. Лучше промокнуть до нитки.

Мы шли по Холборну, стараясь держаться ближе к стенам домов, под навесами и карнизами. Но это мало помогало: вода текла отовсюду — сверху, с боков, снизу, отскакивая от булыжников и попадая на подол платья. Лужи растекались по мостовой, и невозможно было пройти, не вступив в какую-нибудь из них.

На углу Ньюгейт-стрит я остановилась у лотка с пирогами. Старуха в грязном переднике, нахохлившаяся подо рваным навесом, продавала свой товар двум промокшим подмастерьям.

— Почём? — спросила я.

— Два пенса штука, милая. С мясом. Горячие ещё, только из печи.

Я купила два пирога, отдала один Мэри. Мы ели на ходу, обжигая пальцы и губы. Пирог был жёстким, с жилистой начинкой, которая отдавала луком и чем-то непонятным, но это была еда. После нескольких ложек овсянки утром мой желудок сводило от голода.

Когда мы добрались до Монтегю-стрит, я еле переставляла ноги. Нога болела так, что каждый шаг давался с трудом, мокрая одежда тянула вниз, и холод пробирал до костей. Мэри поддерживала меня под локоть, и без её помощи я бы, наверное, не дошла.

Миссис Дженнингс открыла на наш стук и окинула нас своим обычным острым взглядом — два мокрых, жалких существа на её пороге.

— Вытирайте ноги, — сказала она. — И переодевайтесь сразу, не то простудитесь. Угля у истопника ещё есть, если нужно.

Мы поднялись в нашу каморку. Я рухнула на кровать, не раздеваясь, и несколько минут просто лежала, глядя в потолок.

Мэри разожгла огонь в камине. Маленький, жалкий огонёк, который почти не давал тепла, но хотя бы создавал иллюзию уюта. Потом помогла мне переодеться в сухую сорочку, растёрла ноги грубым полотенцем, укутала одеялом.

— Полежите, госпожа, — сказала она тихо, заправляя край одеяла под матрас. — Я спущусь вниз, погляжу, что можно приготовить. Вам нужно поесть горячего, а то совсем расхвораетесь.

Она выскользнула за дверь, и тишина тотчас заполнила комнату, не полная, конечно, потому что полной тишины в этом доме не бывало никогда. Где-то внизу скрипели половицы, звякала посуда, бормотали голоса. За стеной, в комнате мисс Эббот, что-то шуршало. С улицы доносился приглушённый гул города: крики торговцев, стук колёс, лай собак. И над всем этим ровный, монотонный шум дождя, который барабанил по крыше и стекал по оконному стеклу извилистыми дорожками.

Я лежала неподвижно, глядя на эти дорожки. Капля набегала на каплю, они сливались, становились тяжелее и срывались вниз, оставляя за собой мокрый след. Потом новая капля, и новая, и новая — бесконечный, завораживающий танец воды по стеклу.

Сто пятьдесят гиней. Мысль пришла сама, непрошеная, и засела в голове, как заноза.

Сто пятьдесят гиней я отдала сегодня мистеру Финчу, и у меня осталось всего пятьдесят шесть гиней. Почти шестьдесят фунтов, если считать по курсу. На первый взгляд, немалые деньги. Годовое жалованье хорошей горничной. Два года аренды этой каморки. Можно жить, можно даже не бедствовать, если экономить, если считать каждый пенни, если не тратить лишнего.

Но Финч сказал: триста фунтов. Минимум триста, а скорее больше. Судебные пошлины, гонорары адвокатов, взятки клеркам — всё это складывается в сумму, от которой у меня темнело в глазах. А если дело дойдёт до Парламента восемьсот фунтов. Девятьсот. Тысяча.

Тысяча фунтов.

Я закрыла глаза, пытаясь представить себе эту сумму. Не получалось. Для Катрин, которая выросла в богатом доме, тысяча фунтов была чем-то абстрактным — цифрой в отцовском гроссбухе, числом, которое не имело отношения к реальной жизни. Она никогда не держала в руках столько денег, никогда не думала о том, как их заработать или сохранить. Деньги просто были — как воздух, как вода, как само собой разумеющееся.

А теперь?

Теперь у меня пятьдесят шесть гиней, и каждая из них на счету. Каждая — это неделя жизни, или миска похлёбки, или охапка угля для камина. И когда они закончатся, а они закончатся, рано или поздно, что тогда?

Я открыла глаза и уставилась в потолок. Тёмная балка казалась теперь не укрытием для моего маленького сокровища, а чем-то угрожающим — перекладиной виселицы, нависшей над головой.

Развод — дорогое удовольствие. Я знала это и раньше, конечно. Читала в газетах о громких процессах, о лордах и пэрах, которые тратили целые состояния, чтобы избавиться от надоевших жён. Но одно дело читать, сидя в уютной комнате, и совсем другое — столкнуться с этим самой. Почувствовать на собственной шкуре, что значит быть женщиной без денег в мире.

Женщина, которая подаёт на развод. Женщина без собственного имущества, без права владеть чем-либо, без возможности заработать. Женщина, которая по закону не человек даже, а приложение к мужу, его собственность, его тень.

Как такая женщина может позволить себе судебный процесс, который стоит больше, чем иной дом?

Ответ был очевиден: никак. Вот почему женщины не разводились. Не потому, что закон запрещал — закон позволял, пусть и с оговорками. Не потому, что церковь осуждала — церковь осуждала многое, но это не мешало богатым грешить сколько угодно. А потому что это было просто невозможно. Физически, материально, практически невозможно.

Мужчина, желающий избавиться от жены, мог потратить тысячу фунтов на адвокатов и пошлины и не заметить этих денег. Его состояние, его земли, его доходы оставались при нём. А женщина? У женщины не было ничего своего. Всё, что она имела до брака, становилось собственностью мужа в момент венчания. Всё, что она получала после — наследство, подарки, даже заработок, — тоже принадлежало ему.