Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия - Страница 30

— Вряд ли, — мягко перебила я. — Я из Суссекса. Далеко от побережья.

— А, ну да, ну да… — миссис Причард помешала свой котелок. — А вы надолго к нам?

— На несколько недель. Может, дольше. Дела.

— Дела, — повторила миссис Причард понимающе. — У всех дела. У меня вот тоже. Муж помер в октябре, оставил долги, теперь хожу по адвокатам, пытаюсь разобраться, что мне причитается, а что кредиторам. — Она вздохнула. — Бог знает когда всё закончится.

Я не ответила. Не хотела расспросов, не хотела сочувствия, не хотела делиться своей историей. Но миссис Причард не обиделась, она, похоже, привыкла говорить за двоих.

— А это ваша горничная? — она кивнула на Мэри. — Хорошо, что вы с прислугой. Я вот одна, всё сама, и готовить, и убирать, и воду таскать… Спина болит каждый вечер.

— Мэри, — сказала я, — приготовь нам что-нибудь. Хлеб, сыр, может, вскипяти воды для чая.

Мэри поднялась, развернула свой свёрток: хлеб, кусок сыра, немного ветчины. Нарезала, разложила на тарелке, которую нашла на полке.

Мисс Эббот молча наблюдала за ней, не прекращая резать свой лук. Её тонкие губы были сжаты в линию, а в глазах читалось презрение. К нам? К Мэри? К этой кухне, к этому дому, ко всей своей жизни?

— Будете чай? — миссис Причард сняла котелок с огня. — У меня суп готов, а чайник как раз вскипел.

— Благодарю.

Мы пили горячий, крепкий, чуть горчащий чай и ели свой скромный ужин. Миссис Причард болтала без умолку: о погоде, о ценах на уголь, о том, какой хороший хлеб продаёт булочник на углу, о том, как тяжело жить одной, без мужа, без детей, без будущего.

Мисс Эббот молчала. Дорезала свой лук, встала, вымыла за собой тарелку и вышла, не сказав ни слова.

— Не обижайтесь на неё, — миссис Причард проводила её взглядом. — Она такая. Гордая. Её брат что-то там в торговой компании, платит ей двадцать фунтов в год, чтобы не позорила семью своим существованием. Представляете? Родной брат! А она всё равно считает себя выше нас.

Я кивнула, не отвечая. Не моё дело. У каждой из этих женщин своя история, своя боль, своя гордость. Я не хотела знать их секретов, не хотела делиться своими. Просто выжить. Просто продержаться.

Мы доели ужин. Мэри помыла посуду. Миссис Причард пожелала нам спокойной ночи и ушла к себе.

Мы поднялись в нашу каморку под крышей. Пока Мэри убирала остатки ужина и готовилась ко сну, я села за стол, достала из корзинки бумаги. Нужно было разобраться, что у меня есть.

Гроссбух, записка Лидии и… какие-то бумаги. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить. Когда я успела их взять? В памяти всплыло: сейф в кабинете, мешочек с золотом и стопка документов. Я сгребла всё не глядя, торопясь уйти.

Теперь я разложила бумаги на столе. Несколько листов плотной бумаги, сложенных вчетверо, пожелтевших от времени. Развернула верхний. Старая карта межевания. Линии границ, пометки выцветшими чернилами, дата в углу: 1756 год. Какие-то акры, ручей, межевые камни… Я попыталась разобрать надписи, но глаза слипались, а строчки плясали перед глазами. Голова отказывалась соображать.

Я сложила бумаги обратно и убрала в корзинку. Разберусь позже, когда смогу думать. Сейчас не до этого.

Главное — записка и гроссбух. Хватит ли для церковного суда? А показания доктора Морриса, он видел их в постели, он не сможет отрицать. Хватит ли для развода? Для настоящего, полного развода через Парламент? Я не знала. Не знала законов, не знала процедур. Но знала одно: завтра нужно найти адвоката.

Глава 12

Я проснулась от боли в ноге, и несколько долгих мгновений просто лежала, не открывая глаз, пытаясь понять, где нахожусь. Потолок был слишком низким, слишком близким. Запах чужим: сырость, угольный дым, что-то кислое, въевшееся в стены. Не лаванда, не полироль для мебели, не свежие цветы из оранжереи. Не Роксбери-холл.

Память возвращалась медленно, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Дилижанс из Дартфорда. Потом из Гринвича. Лондон. Его бесконечные улицы, вонь, толпы. Отказы в пансионах один за другим, пока ноги не начали подкашиваться. И наконец эта каморка под крышей, миссис Дженнингс с её острым взглядом, двенадцать шиллингов в неделю.

Боль в ноге была тупой, ноющей, она пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о каждом шаге, сделанном вчера. Вчера я прошла больше, чем за весь предыдущий месяц, и тело мстило за это. Щиколотка распухла, я чувствовала тугое, горячее ощущение под кожей, будто нога налилась свинцом.

Серый свет сочился сквозь узкое окно, высвечивая убогость комнаты: потрескавшуюся штукатурку, тёмную балку под скошенным потолком, паутину в углу, которую никто не удосужился смахнуть. Комод с облупившейся краской, стол с царапинами, стул с продавленным сиденьем. После спальни в Роксбери-холле, с её бархатными портьерами и лепными купидонами на потолке, эта каморка казалась тюремной камерой.

Но это была моя камера. Моя клетка, из которой я могла выйти, когда захочу.

На узком топчане у противоположной стены спала Мэри, свернувшись калачиком под тонким одеялом, подтянув колени к груди. Даже во сне её лицо казалось напряжённым, между бровей залегла тревожная складка, губы были плотно сжаты. Она вздрагивала от каждого звука за окном: цокота копыт, далёкого крика, скрипа ставен, но не просыпалась, только сильнее вжималась в тощий матрас.

Бедная девочка. Она бросила всё ради меня: знакомый дом, привычную работу, крышу над головой. Пошла за хозяйкой, которая сама не знала, куда идёт и чем всё закончится. И ни разу не пожаловалась, ни разу не спросила, зачем ей это нужно. Просто шла рядом, молчаливая и преданная, как тень.

Я осторожно села, стараясь не скрипеть пружинами, и опустила ноги на пол. Половицы были ледяными, холод тотчас прошёл по ступням, поднялся выше, и я поёжилась, кутаясь в ночную сорочку. Но едва мне стоило потянуться за шалью, кровать предательски скрипнула и Мэри тут же резко открыла глаза.

— Госпожа? — она села, откидывая одеяло, и её взгляд метнулся по комнате, выискивая опасность. — Что случилось?

— Всё хорошо, Мэри. Просто проснулась.

Она посмотрела на меня внимательно. Её глаза задержались на моей руке, вцепившейся в край кровати, на моём лице, которое, должно быть, выдавало боль.

— Нога? — спросила она, и это был не вопрос, а утверждение.

— Ноет немного. После вчерашнего.

— Я за водой, — Мэри уже вскочила, натягивая чепец и разглаживая юбку. — Спрошу у истопника, нельзя ли нагреть. Припарка поможет, моя бабка всегда так делала, когда у дедушки ноги крутило перед дождём.

Она схватила ведро, стоявшее у двери, и выскользнула из комнаты прежде, чем я успела ответить. Её шаги, быстрые и лёгкие, простучали по лестнице и вскоре затихли где-то внизу.

Я встала, держась за спинку кровати, и доковыляла до стола. Нога протестовала при каждом шаге, посылая волны боли от щиколотки к колену, но я заставляла себя двигаться. Боль — это просто боль. Она не убьёт. А вот бездействие может.

Корзинка стояла там, где я её оставила вчера: на столе, рядом с огарком свечи и пустой чашкой. Внутри всё моё богатство, всё моё оружие.

Я достала тяжёлый, плотный мешочек, туго набитый монетами. Развязала тесёмки и высыпала гинеи на стол. Они раскатились по тёмному дереву со звоном, который показался оглушительно громким в утренней тишине. Золото блестело тускло, приглушённо, будто нехотя отражая серый свет из окна.

Двести три гинеи, которые держать в одном месте было бы глупо. Если украдут мешочек, останусь ни с чем. Если найдут тайник, то же. Нужно разделить, спрятать в разных местах.

Я огляделась, оценивая комнату новым взглядом. Кровать — слишком очевидно, под матрасом ищут в первую очередь. Комод — ящики не запираются, любой может открыть. Стол, стул, камин… Всё на виду, всё доступно.

Мой взгляд поднялся к потолку, к тёмной балке, пересекавшей комнату. Старое дерево, рассохшееся от времени, с трещинами и щелями. Между балкой и скошенным потолком виднелся узкий, тёмный, забитый пылью и паутиной зазор.