Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия - Страница 25

Сон не шёл. Я лежала в темноте, глядя в потолок, и прислушивалась к звукам засыпающего дома. Где-то хлопнула дверь. Прошли чьи-то тяжёлые шаги — Колин? Неразборчивые, тихие голоса внизу. Потом всё стихло.

Часы в холле пробили полночь. Потом час. Потом два. За окном небо начало медленно светлеть, из чёрного в серое, из серого в розоватое. Я так и не сомкнула глаз.

Первые звуки раздались ещё до рассвета. Скрип ступеней, приглушённые голоса, ржание лошадей во дворе. Я встала, накинула шаль и подошла к окну.

Колин вышел на крыльцо в дорожном сюртуке. Что-то сказал кучеру, сел в карету. Не обернулся. Не поднял глаза к моему окну. Кучер щёлкнул вожжами, лошади тронулись, и карета покатила по подъездной дорожке, мелькнула за деревьями, исчезла.

Я стояла у окна и смотрела ей вслед. Странное чувство — не радость, не облегчение. Скорее, холодная сосредоточенность. Как перед прыжком в воду.

Лидия уехала через два часа. Она, конечно, не могла собраться вовремя: никак не могла решить, какой дорожный костюм надеть, какую шляпку взять, какие перчатки. Её капризный голос разносился по всему дому, и я слышала, как она спорит со служанкой на лестнице, требует другую накидку, жалуется на неудобные ботинки. Наконец, внизу хлопнула дверь, застучали копыта по гравию и всё стихло.

Дом опустел.

Я стояла у окна ещё несколько минут, глядя на пустую подъездную дорожку. Прислушивалась. Где-то внизу звякнула посуда: кухарка убирала после завтрака. Скрипнула дверь в дальнем конце коридора. Обычные звуки большого дома, живущего своей жизнью. Никакой тревоги. Никакой суеты. Хозяева уехали, слуги занялись своими делами.

Пора.

Я взяла трость и вышла в коридор. Ноги слушались плохо не от боли, от волнения. Сердце колотилось где-то в горле, и я заставляла себя идти медленно, спокойно. Просто хозяйка дома, прогуливающаяся по собственным владениям.

Синяя комната была прибрана. Постель застелена свежим бельём, туалетный столик прибран — горничная уже успела навести порядок. Но шкатулка стояла на месте, там, где всегда.

Руки не слушались, когда я открывала её.

Ленточки, свёрнутые в аккуратные спирали. Засушенный цветок… и на самом дне, под всем этим сентиментальным хламом — записка. Тот самый размашистый почерк. Та самая подпись, полное имя, без сокращений. «Твой навеки, Колин Сандерс».

Я спрятала её в карман платья. Закрыла шкатулку, поставила точно так, как стояла. И вышла, не оглядываясь.

В своей комнате я достала из угла корзинку для рукоделия. Плетёные стенки, потемневшие от времени, откидная крышка на кожаных петлях. Внутри лежали пяльцы с натянутой тканью, мотки разноцветных ниток, напёрсток, ножницы — всё, что полагается благовоспитанной леди для убийства времени. Я вытащила пяльцы и отложила в сторону. Затем опустилась на колени перед комодом. Нижний ящик, под стопкой старых писем и пожелтевших кружев, там, где Катрин хранила свои скромные сокровища ещё с детства. Шкатулка из орехового дерева, неприметная, простая.

Деньги были на месте, завёрнутые в носовой платок. Я пересчитала: семнадцать фунтов, четыре шиллинга, горсть медных пенни. Немного. Но на первое время хватит: на дорогу, на еду, на угол в каком-нибудь дешёвом пансионе.

Украшения тоже на месте. Всё, что осталось от прежней жизни. Всё, что по закону теперь принадлежало Колину. Сложила деньги и украшения на дно корзинки, прикрыла мотками ниток, сверху положила недошитый платок. Если кто заглянет, увидит только рукоделие скучающей больной.

Оставался кабинет.

Коридор тянулся передо мной длинный, полутёмный, пахнущий воском и пылью. Я шла медленно, стараясь не стучать тростью по паркету. Мимо библиотеки с её тяжёлыми дубовыми дверями и запахом старых книг. Мимо гостиной, где мебель пряталась под белыми чехлами, как призраки, ждущие возвращения хозяев. Каждый шаг отдавался в тишине слишком громко, и я то и дело замирала, прислушиваясь. Ничего. Только мой собственный вдох. Только стук крови в ушах.

В кабинете никого не было. Пыль танцевала в луче света из окна, оседая на корешках книг, на разбросанных бумагах, на бронзовом льве, который скалился с письменного стола. И там, на полке за столом, среди папок и конторских книг — гроссбух. Тёмно-зелёный переплёт, потускневшее золотое тиснение. Я узнала его сразу.

Книга оказалась тяжелее, чем я помнила. Или просто руки ослабели от напряжения. Здесь была вся история — каждый фунт моего приданого, каждое платье для Лидии, каждое украшение, каждый флакон духов. Доказательства, которые невозможно оспорить. Я положила гроссбух в корзинку, под недошитый платок, рядом с деньгами и украшениями.

И уже повернулась к двери, когда взгляд зацепился за картину над каминной полкой: охотничья сцена в тяжёлой золочёной раме, всадники в красных сюртуках, свора гончих, олень на опушке леса. Таких картин десятки в любом поместье, я видела их сотни раз и никогда не обращала внимания, но сейчас что-то царапнуло изнутри, какое-то смутное узнавание, и я поняла: это не моя память — Катрин.

Воспоминание развернулось само собой, яркое и отчётливое, словно я сама стояла тогда в дверях этого кабинета. Зима, первый год после свадьбы, Катрин искала мужа — спросить о чём-то, о визите к соседям или о меню на ужин, уже неважно. Дверь была приоткрыта, и она заглянула, просто заглянула на мгновение и увидела: Колин стоял спиной к ней, а охотничья сцена была сдвинута в сторону, открывая тёмную нишу в стене, небольшой чугунный сейф с латунной накладкой вокруг замочной скважины. Катрин тогда отступила бесшумно, ушла, никогда не спрашивала о том, что видела, потому что хорошие жёны не задают лишних вопросов, не лезут в дела мужа, не суют нос туда, куда их не просят.

Но она запомнила. И теперь эта память принадлежала мне.

Рама оказалась тяжелее, чем я ожидала, но картина держалась на скрытых петлях и легко отошла в сторону, как дверца шкафа, обнажая то, что пряталось за ней все эти годы. Сейф был именно таким, каким его помнила Катрин: небольшой, не больше хлебницы, с латунной накладкой, начищенной до тусклого блеска.

Я огляделась по сторонам, пытаясь думать как Колин, влезть в его голову, понять логику человека, который привык, что весь мир принадлежит ему по праву рождения. Где он прячет ключ? Не далеко — это точно. Человек, который уверен в собственной неприкосновенности, который знает, что ни одна живая душа не посмеет войти в его кабинет без спроса, не станет изобретать сложных тайников. Положит туда, где удобно, где под рукой, где не нужно тянуться и вспоминать.

Взгляд остановился на письменном столе, на бронзовом пресс-папье в форме львиной головы. Я взяла его в руки, и внутри что-то тихонько звякнуло, перекатилось с глухим металлическим звуком. Перевернула — дно оказалось полым, прикрытым войлочной накладкой, и когда я отогнула её, на ладонь выскользнул ключ: маленький, латунный, с простой круглой головкой.

Я вставила ключ в скважину, повернула — раз, другой — и замок поддался с мягким щелчком, словно только этого и ждал. Из тёмного нутра сейфа пахнуло пылью, старой бумагой и чем-то ещё — металлом, может быть, или просто затхлостью закрытого пространства. Я сунула руку в темноту, пальцы нащупали какие-то документы, сложенные стопкой, — отложила, не глядя. А потом пальцы коснулись чего-то другого: кожи, мягкой и гладкой, стянутой шнурком в тугой узел. Мешочек, неожиданно тяжёлый, оттянувший руку.

Я развязала шнурок, заглянула внутрь и несколько долгих секунд просто смотрела, не в силах поверить собственным глазам, не в силах пошевелиться, даже вдохнуть.

Золото. Гинеи, десятки гиней, тускло поблескивающие в скудном свете из окна, как россыпь маленьких солнц. Больше двухсот фунтов золотом…

Руки двигались сами: затянуть шнурок, спрятать мешочек в корзину, закрыть дверцу сейфа, повернуть ключ до щелчка, вернуть его в полую пасть бронзового льва, накрыть войлоком, поставить на место. Поправить картину: охотники снова скакали за оленем, гончие снова рвались вперёд, и ничто, ни одна деталь, не выдавала того, что произошло. Никаких следов. Словно меня здесь никогда не было…