Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей - Страница 95

Или то, что от них осталось.

Прямо напротив окошка, в клетке размером с собачью будку, скорчилась девочка‑лисица. Рыжая шерсть свалялась в колтуны и местами вылезла клоками, обнажая розовую кожу с расчёсами и какими‑то язвами. Уши висели как тряпки, а хвост, который у здоровых лис бывает пушистым и красивым, превратился в облезлый обрубок с проплешинами. Она смотрела в стену перед собой и не моргала, и глаза у неё были такие пустые, будто внутри уже никого не осталось.

На шее у неё был ошейник. Тот самый, с ментальной дрянью, которая выжигает волю.

Ей было лет двенадцать, может тринадцать. В человеческом пересчёте, конечно, с химерами хрен разберёшь. Но она была ребёнком, это точно. Ребёнком, которого держали в клетке, пока не сломали.

Рядом с ней, в соседних клетках, сидели другие. Птица с обрубками вместо крыльев, которая тихо раскачивалась взад‑вперёд, монотонно и бессмысленно. Волк с проплешинами на боках и гноящейся раной на морде, из которой сочилось что‑то жёлтое. Что‑то мелкое и пушистое, свернувшееся в углу клетки и не подающее признаков жизни, и я не мог понять, спит оно или уже умерло.

Миски с чем‑то бурым, что, наверное, когда‑то считалось едой. Лужи в углах клеток. И запах, тот самый запах, который теперь бил в нос с такой силой, что глаза слезились.

Феликс подошёл и заглянул в окошко рядом со мной. Несколько секунд он молчал, и я видел, как меняется его лицо. Сначала недоумение, потом понимание, а потом что‑то, чего я у него раньше не видел. Не отвращение даже, а какой‑то глубинный шок, который пробивается сквозь все слои воспитания и аристократического самоконтроля.

– Это… – он сглотнул и не закончил фразу.

– Это то, чем занимается твой «полезный инструмент» Засыпкин, – сказал я. – И его друг Крюков. И все остальные, кто в этом замешан.

Феликс отвернулся от окошка. Лицо у него было бледным, а на скулах играли желваки.

– Какая мерзость, – процедил он сквозь зубы.

И это было не показное отвращение для галочки. Я видел, как у него дрогнула рука, как сжались пальцы в кулак. Что бы там ни творилось в голове у моего братца, но вот это его зацепило по‑настоящему. Может, потому что дети. Может, потому что химеры всё‑таки считались разумными существами, а не скотом. А может, он просто не ожидал увидеть такое в двух шагах от города, где всё выглядело таким цивилизованным и правильным.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Запах, который через окошко казался просто неприятным, здесь ударил с такой силой, что меня чуть не вывернуло. Феликс за моей спиной сдавленно кашлянул, но тоже вошёл, хотя по его лицу было видно, чего ему это стоило.

Вблизи всё выглядело ещё хуже, чем через мутное стекло. Ржавые прутья, облупившаяся краска, засохшее дерьмо в углах клеток. И глаза. Десятки пустых глаз, которые смотрели сквозь нас, будто мы были призраками.

Я подошёл к клетке девочки‑лисицы и присел, чтобы оказаться на уровне её взгляда. Она не отреагировала. Даже зрачки не шевельнулись.

– Эй, – сказал я негромко. – Ты меня слышишь?

Ничего. Только её дыхание, ровное и механическое, как у куклы, которую завели ключиком и забыли остановить.

– Мы вернёмся за вами, – сказал я, хотя не был уверен, что она понимает хоть слово. – Слышишь? Мы вернёмся.

Феликс стоял у двери и смотрел на меня с непонятным выражением.

– Ты серьёзно?

– Что?

– Собираешься их вытаскивать?

Я выпрямился и посмотрел на него.

– А ты предлагаешь оставить их здесь?

Он открыл рот, потом закрыл. Поморщился, будто проглотил что‑то кислое.

– Это не наша проблема. Мы пришли за документами и за информацией, а не…

– Не за чем?

Феликс замолчал и окинул взглядом клетки, ряд за рядом.

– Их тут десятка два, не меньше, – сказал он. – Как мы их вытащим? На себе потащим?

Хороший вопрос. Практичный. И, что удивительно, не «зачем нам это надо», а «как это сделать».

– Здесь должны быть телеги, – сказал я. – Мельница работала как перевалочный пункт, значит, транспорт есть. Найдём документы, потом загрузим этих и отвезём в город. У Марека есть знакомые в гарнизоне, они примут.

Феликс кивнул, и я поймал себя на мысли, что братец меня сегодня удивляет уже не в первый раз.

– Идём, – я направился к выходу.

Кабинет химеролога нашёлся в конце коридора, за неприметной дверью без таблички.

Маленькая комната, заваленная бумагами, склянками и какими‑то инструментами, о назначении которых я предпочёл бы не думать. Вон та штука с крючками, например, явно предназначалась не для вязания. А та, что с зажимами и шипами… нет, лучше вообще не смотреть в ту сторону.

Стол у стены, шкаф с папками, доска с записями и схемами. Обычный рабочий кабинет обычного конторского служащего, если бы этот служащий не занимался перемалыванием живых существ в товар.

– Ты смотри здесь, – я кивнул Феликсу на шкаф. – Ищи всё, где есть печати, подписи, имена. Особенно имена.

Братец кивнул и принялся за работу, а я подошёл к столу и начал разбирать бумаги.

Маршруты. Списки имён. Даты отправки. Описания «товара» с пометками о состоянии, возрасте и цене. «Кошка, самка, 14 лет, послушная, 800 золотых». «Волк, самец, 22 года, агрессивный, требует доработки, 400 золотых». «Птица, самка, молодая, повреждено крыло, уценка».

Уценка. Они писали «уценка», будто речь шла о помятых яблоках на рынке, а не о живом существе с переломанным крылом. Вот же ублюдки…

Всё аккуратно, всё по порядку, всё разложено по полочкам. Бухгалтерия ужаса с печатями и подписями. Крюков, при всей своей мерзости, оказался педантом.

Я искал упоминание Ласки, листая страницу за страницей, но записи были только за последние полгода, а её продали три года назад. Либо старые документы хранились в другом месте, либо их уничтожили, либо я искал не там, где надо. Впрочем, эти бумаги тоже пригодятся, в них хватало имён и адресов, чтобы устроить кому‑то очень неприятную жизнь.

И тут я перевернул очередную страницу и замер.

В углу листа стоял знак. Маленький, почти незаметный, вроде водяного знака на дорогой бумаге. Стилизованная волчья голова с тремя звёздами над ней.

Я знал этот знак.

Память услужливо подкинула картинку: бал в столице, год назад или чуть больше. Алиса в платье цвета морской волны, с волосами, уложенными в какую‑то сложную конструкцию, над которой наверняка полдня трудились три служанки. Она смеялась чему‑то, что сказал её отец, а я стоял рядом и изображал заинтересованного жениха, хотя на самом деле думал о том, когда уже можно будет свалить к столу с выпивкой.

И я заметил запонку на манжете старого Волкова. Серебряную, с тем самым знаком.

Прошлый Артём спросил тогда у Алисы, что это такое, потому что надо же было о чём‑то разговаривать между танцами и притворными улыбками.

«Старый герб нашего рода», – ответила она. – «Ещё до того, как мы возвысились и получили нынешний. Отец иногда носит его на особых мероприятиях. Традиция, понимаешь?»

Я тогда кивнул и забыл об этом через минуту. Мало ли какие традиции у старых родов, у каждого свои тараканы в фамильном шкафу.

А теперь смотрел на тот же самый знак на документах работорговцев.

И ещё кое‑что. Свисток за моим поясом. Приручатель. Теперь я вспомнил, откуда про него слышал.

Алиса как‑то рассказывала про эти штуки, потому что её семья помешана на истории химерологии. Древние артефакты, запрещённые практики, всё такое. Она говорила, что приручателей осталось всего четыре на весь мир, и каждый стоит как небольшое баронство, потому что их официально уничтожили двести лет назад, а спрос никуда не делся.

Теперь один из четырёх лежал у меня за поясом, а его предыдущий владелец валялся связанный в коридоре. И на документах этого владельца красовался старый герб Волковых.

Совпадение? Может быть. А может, и нет.

Волковы. За всей этой сетью стоят Волковы. Великий дом, один из двенадцати столпов Империи, хранители западных границ и образец благородства.